Средневековая литература

Два ларца, бирюзовый и нефритовый

Краткое предуведомление к публикации

Настоящая книга может считаться странной во всех смыслах. Она появилась в Китае более пятисот лет назад, и тем не менее впервые выходит как книга. При всей обширности «синологических исследований», когда изданы и откомментированы чуть ли не все надписи на гробницах, когда о каждом философе китайской античности и средневековья написаны сотни томов (не говоря уже о Конфуции, Лао-цзы и Чжуан-цзы), этой книги нет даже в самом Китае. Почему?

Все объясняется странностью и непривычностью жанра. По сути дела, «Два ларца» – это приличных размеров «шпаргалка», предназначенная для сдачи экзаменов, с помощью которых на протяжении веков определялись чиновники, достойные управлять Поднебесной. Понятно, что при колоссальном спросе на учебную литературу существовали многочисленные пособия с подробными толкованиями классических текстов. Добросовестные претенденты изучали пособия днями и ночами, но на всякий случай они не прочь были и подстраховаться. Спрос рождает предложение – начиная уже с

XI века появляются списки «Двух ларцов», из которых первый содержал образцы экзаменационных задач с решениями, а второй предназначался для заметок соискателя.

Экзаменующиеся щедро обменивались шпаргалками, и сказать, что тексты такого рода были в большом ходу, значит ничего не сказать. Очевидно, естественный отбор приводил к появлению текстов, достойных самого пристального внимания, настоящих памятников философской мысли. Полагаю, что данная книга принадлежит к их числу. Те м не менее подавляющая часть этих «вспомогательных материалов» безвозвратно исчезла. Психологически это вполне объяснимо: ведь и в Европе никому не приходило в голову сохранять газеты в первые десятилетия их существования, даже уже печатные газеты стали поступать в библиотеки в качестве «нормальных» единиц хранения лишь в начале XVIII века. Нет у нас и массовой привычки хранить трамвайные билетики, архивы электронной почты (хотя это уже есть) – да и к шпаргалкам, после того как все экзамены сданы, мы относимся не слишком бережно.

Лишь сегодня в России шпаргалки, особенно для абитуриентов, стали издаваться, но статус этих книг в значительной мере определяется тем, удосужились ли авторы (как правило, анонимные) назвать их «пособием» или нет. Авторы (или автор) «Двух ларцов» не удосужились. Достаточно сказать, что этот манускрипт я обнаружил не в библиотеке и не в архиве, а в музее средневекового китайского быта в городе Сиань, где он экспонировался как «типичная принадлежность» сюцая (представителя образованного сословия) наряду с пеналом-тубусом, ухочисткой и жетоном на право пользования паланкином. Экспозиция атрибутировалась «предположительно началом XVI века».

Выражаю искреннюю признательность хранительнице музея госпоже Ли Дэ Чжао за любезно данное разрешение скопировать манускрипт, сопровождавшееся улыбкой и шутливыми словами «кстати, будет повод стряхнуть с него пыль». Во время работы над переводом, мне постоянно приходилось удерживаться от соблазна пояснений и подробных комментариев. Многие реалии при этом оставались и остаются неясными мне самому. Смею надеяться, что академическое, снабженное надлежащим справочным аппаратом издание, еще впереди. Пока же я лишь выполнил пожелание госпожи Ли – стряхнул пыль. О том, что получилось, судить читателю.

В порядке самого краткого пояснения следует, наверное, сказать, что некоторые постоянные авторы решений (Хэ Цзай, Кэ Тянь, Лю и др.) – вполне реальные персонажи, входившие в Императорскую экзаменационную комиссию и осуществлявшие предварительный разбор «задачи». Видимо, комиссия отбирала классические решения, державшиеся в тайне, но не оставшиеся тайной для составителей пособия. Составители, кроме того, включили наиболее удачные, с их точки зрения, образцы ответов, явно придерживаясь принципа отсеивания сходных или близких по сути ответов. Это придает тексту особую сжатость и динамичность.

В нескольких случаях, не знаю зачем, я привожу китайские термины вместе с версией перевода. Это ничего не меняет, поскольку я сознаю, что несу всю полноту ответственности за смысл книги и за его возможные искажения. В одном-единственном месте этого в целом хорошо сохранившегося списка текст обрывается (буквально оторван кусочек бумаги). Рукопись написана черной тушью. И это все.

Александр Секацкий

БИРЮЗОВЫЙ ЛАРЕЦ

1. Случай Вана

Благородный Ван исполнял должность судьи в уезде Сычоу. Во всем уезде не было другого человека с такой прямой осанкой, твердым характером и незамутненным взором. Даже внешне Ван был сама воплощенная справедливость; когда он вершил суд в своем церемониальном облачении, трепет охватывал тех, кто преступил закон. Известно, однако, что добродетельный и благородный муж способен одержать победу над врагом, но и ему не по силам изменить натуру человека низкого. Используя связи и подкуп, клеветники добились отставки судьи. Ван был лишен сана, имущества и всех привилегий.

Вскоре бедственное положение вынудило Вана искать работу – и благородному сюцаю пришлось стать базарным разносчиком. Занявшись столь немудреным и низким делом, Ван и здесь не изменил себе: осанка его оставалась прямой, взгляд открытым, движения же были исполнены достоинства. Словом, и в этом повороте судьбы Ван оставался прежним Ваном.

Но вот что удивительно – если прежде, отправляя правосудие, Ван слыл одним из лучших судей в Поднебесной, то теперь, по мере сил стараясь следовать тем же путем, Ван быстро прослыл никуда не годным разносчиком. Несмотря на безупречную честность и готовность выполнять все положенное, покупатели оставались недовольны его услугами. Недовольны были и торговцы-работодатели, так что Вану пришлось несколько раз менять хозяина, а вскоре он и вовсе остался без работы. И это при том, что в Сычоу было не слишком много желающих пойти в базарные разносчики, но продавцы все же предпочитали брать подростков, увечных и даже тех, у кого на лице было написано, что он законченный прохиндей, – всех, кого угодно, только не безупречного Вана, соглашавшегося работать за те же деньги.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, совершил ли Ван ошибку, и если да, то в чем она состояла?

Классическое решение

Причина бед Вана – в непонимании идеи справедливости и как следствие в отклонении от справедливого пути. Судья полагал, что справедливость всюду одинакова, а быть справедливым значит, попросту, не меняться. Будь это так, научить справедливости было бы намного легче, а для выяснения несправедливости вовсе не требовалось бы квалифицированных судей.

Но ведь даже воздух не везде одинаков, он различен в городе, в лесу и на берегу моря, совершенно различен воздух для людей, для птиц и для пчел. Справедливость же распределена таким образом, что ее можно определить только через уместность и своевременность; и каждая из ее частей по-своему сопричастна целому. Уместное сегодня в столице, неуместно в отдаленном селении, а завтра может оказаться неуместным и в столице. Справедливость похожа не на искусство сложения и вычитания, которое для всех предметов одно и то же, а на искусство управлять джонкой, учитывающее характер каждой реки, – вот почему для поддержания справедливости требуются умение, ум и мудрость. Чтобы сохранить верность вчерашнему, достаточно привычки, чтобы сохранить верность справедливости, ее недостаточно: поэтому люди упрямые и недалекие идут по легкому пути, а человек благородный и мудрый следует трудным путем справедливости.

Ван был человеком с похвальными задатками, но искусством справедливости не овладел. Он не постиг важнейших принципов уместности и своевременности, вот отчего его судейская степенность, необходимая для внимательного ведения дела, обернулась нерасторопностью в новых условиях, а беспристрастность к сторонам спора обернулась, пусть даже и невольно, заносчивостью – и так во всем прочем. Ван считал нужным проявлять уважение к букве закона, но не счел нужным проявить его к законам другой профессии, к нравам покупателей и продавцов. Стало быть, он не проявил уважения и к справедливости, ведь в каждом деле есть свои мерки, и подходить к нему с чужими мерками нелепо и несправедливо. В этом и заключалась ошибка Вана.

Решение Кэ Тяня

Ван не допустил никакой ошибки в отношении справедливости и сохранил ей верность. Именно поэтому он и разделил ту участь, которая всегда поджидает справедливость в человеческом мире. Ибо быть справедливым в надежде на судейские почести – не значит быть справедливым. Должность судьи столь значима и окружена таким почтением, что быть справедливым судьей – не высшее испытание для добродетели.

Хорошенько подумав, многие согласятся, что быть бесстрашным полководцем, щедрым правителем и мудрым настоятелем храма не так уж и трудно. Совсем иное дело сохранять те же качества, испытав немилость судьбы, – тут-то и можно проверить настоящую их цену. Если Ван, став базарным разносчиком, не изменил своих принципов, это значит, что принципы он соблюдал не ради их видимости, а именно как принципы. А то, что справедливость не помогла ему стать процветающим торговцем, не вызывает удивления, это лишь доказывает, что базар не является родиной справедливости.

Решение Ляна Безбородого

Должно ли вызывать удивление, если лучший игрок на цине откажется играть на шумной и пьяной вечеринке? Достоин ли похвалы высокий чиновник, если он станет вдруг вести себя со старыми друзьями так же, как с заморскими посетителями его Палаты? Так что же удивительного, если справедливость в изгнании – например на базаре – будет чувствовать себя более стесненно, чем в собственном доме?

Муж рассудительный и справедливый должен признать, что добиться справедливости везде не в силах даже Небо. Нет ничего удивительного, что и Вану не удалось справиться с задачей, непосильной для богов. Следует, правда, заметить, что не везде справедливость одинаково важна: ведь одно дело человек, солгавший в суде под присягой, и другое – завравшийся на пирушке. Если напрочь исчезнут первые, государство поднимется на одну ступеньку справедливости, если же совсем не станет вторых, жизнь в Поднебесной оскудеет и иссякнет.

2. Благочестие в уезде Сыянь

Подобно тому как в южных областях Срединного Царства традиционно гордятся мастерами каллиграфии, в Лояне чествуют поэтов, в предгорьях И Шэ ценят ловцов птиц и дрессировщиков животных, подобно этому в области Сыянь издавна гордились знатоками ритуала. За их благородными жестами следили, затаив дыхание, как за выпадами искусных фехтовальщиков, и старались следовать им во всем. Одним из самых почитаемых людей в уезде был благородный муж И Моу. Когда следовало пребывать в скорби, никто лучше И не мог явить благородную сдержанность и глубокую скорбь. Лишившиеся родных в растерянности обращались к нему за советом, и пример И Моу помогал им преодолевать растерянность. Не было равных этому мужу и в способах выражения благодарности, а также и в соблюдении собственного достоинства, – наиболее высокопоставленные чиновники уезда брали у него уроки церемоний.

В Сыяни И Моу знал каждый, однако за пределами области многие люди скептически относились к сыянцам. К их числу принадлежал и принц Му, сторонник философии дао. Приехав в Сыянь, принц был полон предубеждений, и поначалу его предубеждения лишь укрепились. Но продолжительная беседы с И Моу способствовала тому, что принц переменил свое мнение. ТРЕБУЕТСЯ ответить, на чем основывалось первоначальное мнение принца и какими аргументами И Моу смог переубедить Му?

Решение Хэ Цзая

В условии задачи сказано, что Му придерживался даосских взглядов, и это уже само по себе объясняет его позицию. Сторонникам этой философии свойственно думать, что тщательность в исполнении ритуалов есть не что иное, как лицемерие. Можно представить себе, каким насмешкам подвергали И Моу даосские наставники. Достаточно вспомнить Ле Вэя, ученика Чжуан-цзы, заметившего: нельзя назвать достойной жизнь человека, единственное достоинство которого состоит в том, чтобы изображать достоинство. Вероятно, и принц Му

думал, что вместо искренности в проявлении своих чувств, вместо душевной открытости, чванливые сыянцы изощряются в подделке внешнего – и этим, между прочим, компрометируют учение Конфуция, в следовании которому не устают уверять себя и других. Что же касается И Моу, то он первый из лицемеров, так что любой бесхитростный крестьянин достоин большего уважения. Вот что, по всей видимости, думал принц.

В задаче сказано, что он переменил точку зрения после беседы с И Моу. Вот какие аргументы мог привести И в защиту своей позиции.

«Лишь человеку поверхностному тщательное исполнение ритуала может показаться пустой формой. На деле именно им обеспечивается благополучие государства: нет более надежного способа управлять страной, чем через цепочку правильных ритуалов, каждый из которых является прочной упаковкой правильного действия. Полагаться на аффекты, будь то восхищение или страх, – значит не знать людей и, следовательно, обманывать себя и других.

Я не сомневаюсь, ваше величество, что вы много слышали о ценности неподдельных чувств. Даже безответственные бродяги восхваляют искренность, поскольку полагают, что уж ею-то они обладают в полной мере. Если следовать их логике, придется прийти к выводу, что самые искренние создания – это животные, ибо их эмоции воистину неподдельны. Почему бы не взять за образец непосредственность свиньи, безразличие улитки, упрямство осла – при желании его можно даже назвать несгибаемостью. Я допускаю, что невежды, мнящие себя знатоками дао, способны восхищаться подобной неподдельностью.

Я же не считаю, что неподдельный животный аффект предпочтительнее разумной воспитанной сдержанности. Я даже не думаю, что он подлиннее. Ибо, если речь идет о человеческих проявлениях, мы должны признать за ними собственное достоинство, хотя бы не уступающее достоинству дикого зверя или варвара, не слышавшего о законах. Так думает ваш покорный слуга, и я готов отстаивать свою точку зрения в любом диспуте».

Вот что мог поведать И Моу принцу Му. Возможно, его примеры были более многочисленны, а рассуждение развивалось – подобно спирали со множеством витков. Вне всякого сомнения, подобная речь могла произвести впечатление на принца.

Решение Бао Ба

При данных условиях задача не имеет решения, ибо никаких убедительных аргументов в ползу «искусства» чванливого И Моу не существует. Если бы они были, мы бы непременно о них уже слышали. Однако даже сам Конфуций не сказал на этот счет ничего, кроме того, что следует почитать предков, быть добродетельным мужем и почтительным сыном. Наверняка принца Му потчевали этими утверждениями с детства – но, познакомившись с настоящей философией, он конечно же отбросил подобную болтовню.

И все же в задании говорится, что Му «переменил свое мнение». Почему? Скорее всего, ответ прост: принцу предстояло взойти на престол, и он как умный человек знал, каких взглядов ожидают от правителя. Вот Му и воспользовался визитом в Сыянь и беседой с И Моу как проводом для «просветления».

3. Как обрести истину

Известно изречение Гэ Лина: чтобы сыграть партию в шахматы – нужно иметь соперника, чтобы дойти до истины, нужно иметь попутчика. Изречение с самого начала вызывало много нареканий, его признавали скорее остроумным, чем верным. ТРЕБУЕТСЯ опровергнуть, внести поправку или рассеять сомнения относительно утверждения Гэ Лина.

Решение Лесного Брата

Даже если Гэ Лин прав, его сопоставление не слишком удачно: если компания нужна для развлечения, отсюда еще не следует, что она необходима и для поиска истины. Опыт обретения мудрости подтверждает скорее обратное: обсуждение легко переходит в болтовню, спор не приводит к согласию, а если согласие и достигается, то истина здесь, как правило, ни при чем. Я бы переформулировал изречение Гэ Лина так: легко найти партнера по игре в шахматы, но очень трудно отыскать соратника по обретению истины.

Решение наставника Лю

Каждый из нас устроен так, что в одиночку ему не стать человеком. Человек не существует без других людей, но не потому, что он от многих зависит и ему многое нужно. Человека нет в отсутствии других по той же причине, по какой правого нет в отсутствии левого. Только отдельность тела вводит нас в заблуждение. Не является исключением и путь познания: его нельзя пройти без сопровождения наставников, соратников, и, может быть, даже учеников. И все же афоризм Гэ Лина нуждается в уточнении, ибо обретение истины – нелегкая вещь, и главная трудность состоит в том, что часть пути все равно придется пройти в одиночку.

Решение Кэ Тяня

Почему Гэ Лин так уверен, что до истины нужно дойти? По-моему, куда надежнее пребывать в сосредоточенности, в постоянном ожидании и готовности, чтобы ее, истину, не пропустить.

4. Опора поднебесной

Срединная Империя существует тысячу лет. Она располагает хорошо вооруженной армией, надежными крепостями и пограничными укреплениями. В Поднебесной производятся все товары, необходимые для существования человека и государства. Врачи здесь искусны, мятежи редки, а чиновники находятся под строгим присмотром закона. При этом едва ли не большинство благородных мужей уверены, что своим тысячелетним благополучием Срединная империя обязана точности и неукоснительности в исполнении ритуала.

ТРЕБУЕТСЯ освежить доводы в защиту этого мнения или привести иные доводы, способные поколебать господствующую точку зрения.

Классическое решение

Воины Китая отважны и дисциплинированны, они образцово обучены боевым искусст-

вам. Однако мы знаем, что в неистовости и воинской доблести многие варварские племена превосходят армию Поднебесной. Внимательно читая историков, мы можем заметить, что как минимум раз в столетие варварские орды вторгались в Китай, громили имперскую армию и, как они думали, одерживали полную победу. Но все встает на свои места, если мы спросим себя: а где же они теперь, эти мнимые победители? Куда делись чжурчжени, хэ, танг-куты, хунну, монголы, вьет-яо и множество прочих завоевателей, от которых не осталось даже имен? Все они исчезли, истаяли, подобно прошлогоднему снегу. А «покоренный» ими Китай существует как ни в чем не бывало.

Стало быть, ясно, что существует он не благодаря своей армии. Источник долголетия, которому не видно конца, – в единстве закона и ритуала [фа и ли]. Каким же образом ритуал оказывается сильнее оружия? А вот каким.

Представим себе любую орду кочевников, из тех, что сломили когда-то сопротивление солдат Поднебесной и вошли в столицу. Торжествующие победители едут на своих конях, грабят лавки, дома и дворцы. На каждого приходится столько награбленного, что он не в состоянии вывезти с собой и малой толики. Драгоценные ларцы, шкатулочки, ажурные шарики из слоновой кости, чайники из яшмы, золотая упряжь для колесниц – человеческой жизни не хватит, чтобы составить перечень даже самых важных драгоценностей Срединного государства. Но скоро грабитель замечает, что пользы от этих удивительных сокровищ ему немного.

Ведь чтобы по-настоящему воспользоваться даже самой маленькой вещицей, восхищающей взор, следует знать ритуал, задающий порядок использования. Лишь этот ритуал придает смысл и красоту каждой мелочи – а увидев церемонию, трудно не поддаться ее захватывающему ритму. И резной шарик из слоновой кости прекрасен на своем единственном месте. И образцы каллиграфии раскрывают свой смысл лишь знающему. Вот и получается, что сокровищами мало завладеть, ими нужно еще и овладеть, а для этого существует единственный путь – стать китайцем. Завоеватель, конечно же, даже не думает об этом, но он погружается в ритуал, а когда покоритель спохватывается, он уже покоренный. Его дети и дети его детей обретают родину в яшмовом чайнике, а не в бескрайних степях. Сила ритуала побеждает силу оружия и так продолжается уже тысячу лет.

Решение наставника Лю

Ритуал в равных долях состоит из красоты и экономии. К ритуальным действиям прибегают и для того, чтобы преодолеть неуверенность, и для того, чтобы порадоваться безукоризненным действиям, если они действительно безукоризненны. Ритуал обеспечивает смыслом тех, кому неоткуда больше взять смысл.

Но сила ритуала не в этом и не в этом источник жизни в Поднебесной. Источник жизни в том, чтобы превзойти ритуал. Важность ритуала не подлежит сомнению, но если бы ритуальная строгость поведения оставалась последней целью, если бы ритуальных рамок хватало, чтобы вместить все движения души, Поднебесная никогда не достигла бы процветания. Не сумевший освоить ритуал – навсегда останется варваром, не сумевший его превзойти, никогда не обретет мудрость.

5. Эхо

Один из чаньских наставников сказал: правильный ответ должен быть подобен эху. Однако никаких разъяснений наставник не дал.

ТРЕБУЕТСЯ дать ответ, что имел в виду монах, и можно ли подтвердить его правоту?

Решение Лесного брата

Правильный ответ должен быть подобен эху в том случае, если это ответ на правильно поставленный вопрос. Но тогда заслуга принадлежит не тому, кто отвечает, а тому, кто спрашивает. Если правильный ответ нужен учителю, а не ученику, тогда монах прав, но неправ учитель.

Решение Пришедшего с севера

Не много мудрости в том, чтобы приписывать мудрость эху. Только упадком мудрости в Поднебесной можно объяснить успехи школы чань. А желающему получить правильный ответ в соответствии с чаньской мудростью, лучше всего обратиться к попугаю.

Решение наставника Лю

Правильный ответ должен быть подобен эху. Почему? Ведь эхо всего лишь повторяет сказанное, это отголоски слов, накладывающихся друг на друга. И все же прав чаньский наставник, ибо он обращает внимание на другую особенность эха.

В чем самая неприятная черта людей, склонных к поучениям, любящих давать советы и готовых ответить на любой вопрос, заданный почтительным тоном? Они могут отвечать обстоятельно, могут показать свою начитанность, блеснуть эрудицией. Но спросивший не услышит ответа на свой вопрос. Возможно, он и согласится, что отвечают правильно, но отвечают не ему. А толку от хорошего ответа на чужой вопрос нет никакого. Люди ждут ответов лишь на свои собственные вопросы – и правильно делают.

Вот чаньский наставник и призывает учиться у эха. Ведь его удивительное свойство состоит в том, что эхо отвечает мне. Поэтому вовсе не пустое занятие время от времени вслушиваться в эхо. Эхо повторяет мои же слова, звучащие теперь отдельно от меня. И я могу счесть их напрасными, легковесными, поспешными, но я знаю, что эхо возвращает мне не чужие слова, а мои собственные.

Таков же должен быть и правильный ответ, чтобы вообще считаться ответом. Спросивший должен явственно услышать в нем отголосок своего вопроса – тогда ответ нагонит его и, может быть, достигнет цели. Ответ может оказаться и неверным, но и тогда в нем будет польза разделенного понимания проблемы. А ответ, не содержащий эхо-эффекта, ошибочен хотя бы потому, что ошибочно считается ответом.

6. Добрая память

Задача. Ме Чжонг, торговец из Сянгана, вынужден был покинуть город по торговым делам. Он отсутствовал больше года, но поездка оказалась успешной: Ме вернулся домой с немалой прибылью. На следующий день после возвращения дом торговца был полон гостей: каждому из пришедших было что сказать Ме Чжонгу.

– Все это время я заботился о твоих торговых делах здесь, хотя и своих забот у меня хватало, – так сказал тощий Линь, и Ме Чжонг щедро вознаградил Линя за Добровольный присмотр.

– Я приглядывал за твоим домом, следил, чтобы семья твоя не столкнулась с трудностями, – сказал сосед Хоу. И Ме Чжонг Отблагодарил Хоу.

– Я разговаривал со всеми, кто справлялся о тебе, и сохранил их письма, – заявил другой сосед и получил свою долю. Каждый удостоился щедрого вознаграждения от Ме Чжонга, ибо этот достойный человек был совершенно чужд неблагодарности. Когда все получили должное, последний из гостей, некто Ди Люй, подошел к торговцу и сказал:

– Все это время я вспоминал о тебе.

Сказав так, Ди Люй вопросительно посмотрел на Ме Чжонга.

Требуется решить, как в такой ситуации следует поступить Ме Чжонгу.

Решение Кэ Тяня

Раздавать заработанное трудом и риском кому попало – значит лишиться не только мудрости, но и здравого смысла. Ме Чжонгу следовало как-то прервать натиск нахлебников-паразитов: случай с Ди Люем прекрасно подходит для этой цели. Торговец мог бы ответить:

– Мне жаль тебя, Ди Люй. Вероятно, теперь ты не скоро забудешь, что все это время вспоминал меня напрасно.

Классическое решение

Ситуация, в которую попал Ме Чжонг не так проста, как может показаться. Проще всего свести дело к наглости или, наоборот, к находчивости и поступить в зависимости от того, как

расценит торговец слова Ди, быть может, в соответствии с настроением.

Но реплика Ди Люя заставляет задуматься прежде всего вот о чем: имеет ли ценность то, что нас помнят, вспоминают о нас? И если да, то какую?

Поразмыслив, мы придем к выводу, что память о нас является безусловной ценностью, хотя природа ее как ценности не совсем ясна. В сущности, близость близких сводится к тому, что они помнят друг о друге. Их поступки суть проявления того, что и как они о нас помнят. Если хорошенько разобраться, то окажется, что мои близкие – это мои воспоминания, и хотя мы не всегда вспоминаем о тех, кто вспоминает о нас, именно эта связь является основой родства, дружбы и самого принципа гуманности [жень].

Высокая цена воспоминаний подтверждена и ритуалами, поддерживающими Поднебесную. Вспоминая кого-нибудь, мы некоторым образом оказываем ему услугу. Используя язык купца Ме можно сказать, что мы кредитуем того, кого вспоминаем. Рассчитываем ли мы при этом на возврат кредита? И да и нет – в зависимости от того, как посмотреть. Вот священная память о предках, хранимая благодаря специальным ритуалам-воспоминаниям, – ее можно рассматривать как безвозвратный кредит, который поколение ныне живущих выдает уже умершим. Но, с другой стороны, мы можем толковать возобновляемые припоминания как расплату с теми, кто дал нам жизнь. Да и выдавая этот кредит, мы рассчитываем, что наши дети будут так же кредитовать нас.

Воспоминания обо мне обладают ценностью даже тогда, когда меня вспоминает человек малознакомый или вовсе не знакомый. Разве не такой ценности взыскует сочинитель, когда пишет книги, зодчий, когда возводит дворцы? Автор охотно принимает эти будущие воспоминания в качестве платы за свой труд и довольствуется ими при отсутствии какой-либо другой платы.

Стало быть, вспоминающий обо мне оказывает мне услугу. Присутствуя в памяти других, я приумножаю свое присутствие в мире, выхожу за пределы единственного тела, родного города, а возможно и всей Поднебесной. Даже если бессмертием называют нечто иное, все равно мы имеем дело с высочайшей ценностью, обретение которой всегда будет добиваться человек.

Означает ли вышесказанное, что Ди Люй, произнеся слова «все это время я вспоминал о тебе», вовсе не напрасно выжидающе посмотрел на Ме Чжонга? Может, он имел все основания требовать платы за сотворенное им благо?

Увы, придется признать, что это не так, поскольку мы упустили еще одно важное обстоятельство. Многие поступки, и притом самые благородные, в полной мере заслуживают благодарности и признательности, но лишь до тех пор, пока этой благодарности впрямую не потребовали. Подобно тому, как человек, заявляющий «я чрезвычайно мудр», оказывается весьма далеким от мудрости, также и тот, кто говорит «все это время я вспоминал о тебе», намекая на вознаграждение, едва ли заслуживает вознаграждения.

Решение Укротившего бурю

Согласно условию, Ди Люй говорит торговцу: «Все это время я вспоминал о тебе». Этих данных, однако, недостаточно, чтобы вынести какое-либо решение. Непременно следует узнать, как именно ты меня вспоминал? Присутствие в памяти другого можно рассматривать как ценность, только если речь идет о благосклонном присутствии. Но вполне возможен и противоположный случай – то, что в народе называют «поминать недобрым словом». Такое присутствие в памяти не только не заслуживает благодарности, но и наносит поминаемому прямой ущерб. Соответственно, Ме Чжонг мог бы ответить так:

– Ага, попался! Значит, есть и твоя доля вины в подстерегавших меня превратностях пути и приступах хандры. Теперь я знаю, с кого взыскивать!

Решение Бао Ба

Каждый из гостей сделал что-то полезное для Ме Чжонга и поэтому считал себя вправе предъявить счет. Однако по-настоящему роскошный подарок торговцу преподнес именно Ди Люй. Ибо благодаря этому остроумному соседу никому не известный продавец залежалых товаров стал известен всем образованным людям Поднебесной. Уже добрую сотню лет ученые мужи ломают голову, вспоминая Ме Чжонга.

«Я вспоминал тебя все это время», – говорит Ди Люй. Разве не благодаря воспоминаниям Ди, Ме Чжонга и до сих пор вспоминают? Разве можно усомниться, что всех ничтожных сбережений торговца не хватило бы, чтобы достойно оплатить такую услугу?

7. Прихоть правителя

Правитель княжества Хо, простирающегося от Восточных гор до Желтого моря, славился мудростью, гуманностью и отвагой. Подданным правителя, пребывающим в мире и спокойствии, завидовали жители других княжеств, в которых голод и мятежи случались нередко.

В делах государства правитель княжества неизменно соблюдал рассудительность: гнев не был в числе его советчиков. Семейные добродетели стояли столь же высоко, как и в годы процветания прежних династий, искусность художников и ремесленников почиталась – ни один чиновник не смел чинить им препоны.

При этом государь очень любил свою кошку и всячески ее баловал. Правитель Хо сам ловил для нее рыбу в дворцовом пруду, не приступая у другим делам, пока не наловит достаточно для своей любимицы. Когда кошка спала на златотканом бархатном коврике, во дворце запрещалось громко разговаривать; всякий, причинивший невольную обиду животному, мог быть жестоко наказан. А во время церемониальных шествий кошке полагался отдельный паланкин, где она и лежала на своей подушечке.

Быть может, такое внимание, уделяемое животному, не всем было по душе, но дела в княжестве шли хорошо, подданные любили поставленного над ними государя, эта любовь распространялась и на его кошку. Более того, и простолюдины и сановники вовсю подражали светлейшему господину: ни в каком другом царстве у кошек не было такой привольной жизни.

Как то раз правитель княжества должен был посетить крупный пограничный город. Градоначальник, изо всех сил желая доставить господину приятное, повелел, чтобы его собственная кошка была доставлена на встречу в золотой клетке, в специально изготовленном для нее жемчужном ожерелье. Однако ожидания градоначальника заслужить благосклонность господина не оправдались. Напротив, государь был так возмущен, что отправил градоначальника в отставку.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, почему правитель так поступил. Можно ли считать его поступок мудрым и последовательным?

Решение Хэ Цзая

Сын Неба должен быть последовательным и непоследовательным одновременно – в этом и состоит его последовательность. Солнце последовательно в чередовании восхода и заката, и благодаря этому существует порядок на земле. Но случается, что солнечный луч внезапно выглянет из-за тучи, осветит ветви старого дуба, плетеную изгородь, пруд, – и привычное сразу же преобразится, предстанет в новом свете. Наша жизнь зависит от регулярности светила, однако, радуемся мы ей в моменты внезапности – искренне, непосредственно, радует нас не труд солнца, а его причуды.

Прихоть правителя, подражающего Солнцу и сохраняющего благополучие в своем царстве, точно так же способна доставить искреннюю радость подданным. И наоборот, полное отсутствие прихотей в управлении государством делает власть трудновыносимой, в том числе и для самого властвующего

Однако то, что подобает императору, среди титулов которого есть и «Единственный», отнюдь не подобает его подданным. Подданные должны считаться с причудами властелина; как показывает опыт, они могут при этом испытывать умиление, понимание высшего смысла. Напротив, император не должен считаться с прихотью кого-либо из подданных. Чиновники империи могут исправно делать свое дело, принимая во внимание причуды, но только если это причуды Сына Неба, а не их собственные. Таким образом, правитель Хо поступил последовательно и справедливо, отправив в отставку неумного и заносчивого градоначальника. Те м самым император отделил прихоть от произвола. Его поступок можно назвать и мудрым, но точнее будет назвать мудрым сам образ действий, на фоне которого поступок выглядит вполне естественным, вытекающим из принятых установлений [ши жень].

Решение Бао Ба

Чтобы правильно ответить на поставленный вопрос, нужно внимательно ознакомиться с условиями задачи. В них скрыта глубокая ирония, делающая сущность противоположной видимости. Говорится о мудром правителе в духе придворной хроники, о процветающем государстве и счастливых подданных… Эти слова, однако, ничем не подкреплены, ибо единственный приводимый пример свидетельствует как раз об обратном.

Из описания событий явствует, что правитель княжества Хо – обыкновенный самодур;

составитель задачи, хотя и не прямо, но все же весьма недвусмысленно показывает, на каком месте стоят государственные дела у этого князя. Да и высшие сановники княжества далеки от мудрости – чего стоит льстивый и не обремененный умом градоначальник. Его отставку можно считать проявлением справедливости и последовательности, если, конечно, слово «справедливость» [фа чжоу] понимать в том же смысле, в каком понимают его грабители, делящие добычу.

Становится ясным, почему этот пример заимствован из эпохи Борющихся Царств, а не из времен стабильных династий: ведь в ту эпоху существовали десятки княжеств, подобных Хо, и их правители нередко окружали себя почестями, которые с презрением отверг бы истинный Сын Неба. Зато в задаче содержится предельно ясный образ разлада и смуты – разлад, это когда кошку властителя носят в отдельном паланкине.

8. Пределы ответственности

Дэн Четвертый из Фучжоу, преуспевающий базарный торговец, содержал лавку, в которой продавал талисманы. Язык у Дэна был подвешен неплохо, и торговля шла бойко. И вот однажды почтенный У Дэ, уважаемый в городе за свои добродетели, приобрел у Дэна Четвертого талисман, отвращающий болезнь. В тот же день У Дэ умер, хотя прежде не жаловался на недомогание. Его сын У Цяо, преисполненный возмущения, подал в суд на продавца талисманов. А городской судья, после некоторого колебания, принял дело к рассмотрению.

ТРЕБУЕТСЯ привести наиболее весомые аргументы в пользу той или иной стороны, которые помогли бы судье вынести справедливый приговор.

Решение архитектора Тана

Безответственного торговца талисманами следует признать виновным и назначить ему

примерное наказание. Хотя и нельзя сказать, что Дэн Четвертый причинил прямой и преднамеренный вред У Дэ, но торговец во всяком случае обманул доверившегося и тем самым лишил его необходимой осторожности. Конечно, талисманы из базарной лавки – это товар известного сорта, и все же многие люди приобретают их. К чему может привести безнаказанность продавцов-шарлатанов, подобных Дэну Четвертому? К тому, что талисманы, снадобья и другие товары, добротность которых ясна не сразу, станут подделываться беззастенчиво. А если лишенные совести лишатся еще и страха, разве не пострадает от этого порядок в Поднебесной?

И наоборот, примерно наказанный шарлатан заставит задуматься тех, кто вознамерился обогатиться любым способом. Иск У Цяо можно рассматривать как подобающий повод вступиться за чистоту нравов во всей Срединной империи.

Решение неизвестного

Какого рода обвинение можно предъявить Дэну? В государстве, знающем, что такое закон, – никакого. Понятно, что варвары, живущие где-нибудь на берегах Меконга, нашли бы повод для расправы с незадачливым торговцем. Ведь там принято за каждым камнем, сорвавшимся со скалы, видеть происки злого колдуна, за каждым недугом усматривать козни врага, наславшего порчу. Но в нашем цивилизованном мире существуют установленные законы, согласно которым никто не может быть осужден без установления его личной вины.

В действиях Дэна нет ни злого умысла, ни преступной неосторожности: ведь свойства продаваемого им товара не находились во власти человека – думать иначе мог лишь неразумный ребенок. Привлечение к ответственности торговца Дэна, продавшего амулет, ничем не отличалось бы от преследования гадателя, чье предсказание не сбылось. В конце концов можно дойти до того, чтобы предъявить иск поэту, книгу которого мы купили, но стихи не доставили нам удовольствия. Сын несчастного У Дэ был, конечно же, охвачен горем, но все же ему следовало бы помнить, что свиток, на котором записан вердикт правосудия, это не шарфик для утирания слез.

Пожалуй, даже Дэн Четвертый мог бы доказать, что он продал именно тот товар, что и обещал, и амулет подействовал в соответствии с указанным предназначением. Ведь У купил «талисман, отвращающий болезнь», никто и не говорил ему, что купленный талисман предотвращает смерть. В каком-то смысле талисман сделал свое дело – он избавил от недуга и сразу предоставил место смерти, справиться с которой не в силах никто. Понятно, что этот пример торговец вряд ли стал бы использовать в качестве рекламы своего товара, но его аргументы были бы в любом случае лучше обоснованы, чем доводы У Цяо, подавшего иск.

В связи с задачей возникают также два попутных соображения. Во-первых, совершенно непонятны причины уважения горожан к У Дэ. Судя по всему, этот «почтенный человек» был непроходимо глуп – неудивительно, что воспитать своего сына в духе здравого смысла он не смог.

Во-вторых, вызывает сомнение профессиональная пригодность судьи, принявшего иск к рассмотрению. Возможно, что Дэн и был виновен в нарушении каких-то правил торговли, но, увязав продажу талисмана со смертью У Дэ, судья продемонстрировал бы лишь свою неподготовленность к исправлению столь высокой должности.

9. Во сне и наяву

Однажды Фу Цзю из Далянга, ничем особенным ранее не отличавшийся, заснул во время дружеской пирушки. Гости, отпустив в его адрес несколько шуток, продолжали свое веселое времяпрепровождение. Через некоторое время Фу Цзю открыл глаза, поднялся с циновки, подошел к столу и взял в руки цитру. Не обращая внимания на вопросы присутствующих, словно не слыша их, Фу заиграл на цитре. Он играл около часа, продемонстрировав уверенное владение инструментом. Затем Фу Цзю положил цитру, вернулся на ложе и закрыл глаза, так никому и не сказав ни слова, не ответив ни на один вопрос.

Проснувшись утром, Фу Цзю ничего не мог вспомнить. Он решил, что его разыгрывают, поскольку никогда в жизни он не играл на цитре и вообще был равнодушен к музыке. Не прошло и недели, как подобный случай повторился. Вскоре выяснилось, что, вставая во сне и не просыпаясь, Фу способен сносно вышивать бисером, клеить затейливые фонарики из цветной бумаги и выполнять упражнения гун ба не хуже цирковых акробатов. Ничего из этого в состоянии обычного бодрствования он повторить не мог.

Немудрено, что слава Фу Цзю распространилась далеко за пределы Далянга. Посещавшие город видные сановники и богатые купцы считали своим долгом познакомиться и поговорить с удивительным человеком; многие при этом становились свидетелями его необыкновенного дара. Но и обретя известность, Фу не приобрел никакой заносчивости, соглашаясь встретиться с каждым, кто того пожелает.

Как-то раз в Далянг приехал по своим делам славящийся мудростью Сыма Гун. Фу Цзю был готов с ним побеседовать, но Гун не проявил к встрече никакого интереса и покинул город, так и не повидавшись с обладателем необычайных способностей.

ТРЕБУЕТСЯ ответить на два вопроса. Существуют ли объяснения случая Фу Цзю? И второй вопрос: почему Сыма Гун поступил так, как он поступил?

Решение Бао Ба

Ответ на первый вопрос мог бы получить Сыма Гун, если бы проявил заинтересованность и побеседовал с Фу. На второй вопрос могу ответить и я. Сыма Гу н и поныне славится как великий мудрец и учитель, по свидетельствам современников, не обошла его стороной и прижизненная слава. Однако мы знаем также, что поделиться этим достоянием с кем-то другим потруднее, чем поделиться имуществом. Нелегко допустить, что в мире есть еще кто-то, вызывающий не меньший интерес, чем твоя собственная персона. Вот мудрецы в Поднебесной и ревнуют друг друга куда больше, чем жены в императорском гареме, вот и совершают они по отношению друг к другу не объяснимые ничем, кроме ревности, поступки. А потом их ученики и последователи гадают (гадают и по сей день): какая такая мудрость была проявлена в каждом отдельном случае?

Решение наставника Лю

Необычные дарования господина Фу действительно способны вызвать интерес, но не столько сами по себе, сколько в качестве отражения умонастроений в Поднебесной. Ведь слава лунатика, гуляющего ночью по крышам, выходит за пределы города не во всякие времена, а только в эпоху кризиса и упадка. В лучшие времена такая слава не покидает пределов семьи.

Рациональные причины, объясняющие действия Фу Цзю во сне, несомненно, существуют. Различные авторы в своих сочинениях трактуют их по-разному: недавно любознательный монах из Чженьчжу собрал многочисленные точки зрения в отдельный, чрезвычайно объемистый свиток. Намного меньше известно о том, что вообще происходит с человеком во сне – с обычным человеком, который засыпает и, не играя на цитре, просто погружается в забвение, подобное небытию. А потом, просыпаясь, воссоединяется с самим собой вчерашним как ни в чем не бывало: все умения и знания, все образы души дожидались возвращения знающего и сразу же опознали его после долгих странствий, в которых они не участвовали. Воистину удивительно, что никто этому не удивляется, предпочитая пересказывать истории про лунатиков и соревнуясь в перечислении различных казусов. Между тем, если бы удалось разрешить загадку сна как такового, то и случай Фу Цзю разрешился бы сам собой.

Человек, замечающий отклонения и не обращающий внимание на естественный ход вещей [дао], подобен ребенку, зачарованно трогающему яркие застежки на халате волшебника. Все наперебой восхищаются удивительными способностями йогов, чаньских наставников и монахов-отшельников. Нет недостатка в юношах, желающих им уподобиться и готовых потратить на это свои лучшие годы. Говорят, что отшельники, прошедшие путь ученичества в горах Куньлуня, способны провести ночь на снегу без всякой одежды и не замерзнуть. Могут они и часами сидеть под палящим солнцем, ибо способны усилием воли понижать температуру тела. И они сами, и окружающие считают это величайшим достижением, ради обретения которого не жалко и всей жизни.

Но вот простой смертный сидит на террасе в обычном трактире и пьет чай. Он страдает от духоты и жаждет прохлады. Поскольку бедолага не прошел выучки в горах Куньлуня, ему остается только позвать слугу, чтобы тот принес опахало. Слуга приносит опахало, обмахивает посетителя, и тот забывает о духоте. Посетитель в каком-то смысле добился того же результата, что и аскет, не потратив пяти лет на обучение «искусству прохлады». Кроме того, поскольку он освобожден от напряжения воли, он может в это время размышлять о музыке, наслаждаться вкусом чая, вести содержательную беседу. Разве этот дар, имеющийся в распоряжении каждого человека, не достоин большего удивления? Достаточно всего лишь сказать: «Принеси мне опахало» – и наступит чудо понимания, а вслед за ним отступит духота.

Воспользовавшись чудом понимания, уместно вновь обратиться к случаю Фу Цзю. Итак, Фу, не просыпаясь, играет на цитре и играет сносно. Но все же, если мы захотим послушать музыку – именно как музыку, а не как трюк, – мы придем не к Фу Цзю, а дождемся выступления признанного мастера игры. Мастер возьмет инструмент в руки, будучи в здравом уме и в ясном сознании, – что же, разве из-за этого его искусство достойно меньшего восхищения?

В свитках столетней давности можно найти описания разных занятных случаев. Та м упоминается, например, о человеке, который мог рисовать, держа кисточку между пальцами ноги; говорится, что нарисованные им орхидеи были «очень похожи». В том, что цветы этого редкостного умельца были похожи на цветы, сомнений нет, однако любуемся мы не ими, а творениями мастеров, державших кисть в руке и рисовавших сердцем.

Сыма Гун, мудрец и философ, показывает нам, что философия – это, прежде всего, форма правильного удивления. И поступил он как настоящий философ, отказываясь поощрять ложную форму праздного любопытства.

Решение Мо Чи

Вопреки показному равнодушию Сыма Гуна и мнению тех, кто взыскует истинной мудрости, хотелось бы сказать несколько слов в защиту Фу Цзю и его заинтригованных почитателей. По крайней мере, нужно проявить к ним снисходительность. Неплохо бы также задуматься: почему и сто, и триста лет назад, и сегодня мы видим все тот же интерес к гуляющим и пляшущим во сне, к карликам, сросшимся младенцам и прочим подобным диковинкам? Такие случаи становятся предметом разбора, их заинтересованно обсуждают, тратят массу времени на попытки их объяснить. Какой-нибудь философ высокомерно скажет, что речь идет о бесцельно потраченном времени. Возможно это и так, однако следует заметить, что человек, потративший время таким образом, вряд ли употребил бы его на что-нибудь путное (с точки зрения Сыма Гуна) – это раз. А во-вторых, разве не праздное любопытство лежит в основе многообразия знаний?

Если бы каждый думал только о дао, все сидели бы перед одним и тем же препятствием, пережевывая одни и те же мысли. Но вот пролетит стрекоза гигантских размеров или донесутся звуки цитры спящего Фу Цзю – и сидящие выходят из оцепенения. Так рождается множество наук в Поднебесной. Не будь праздного любопытства, не было бы их, ибо древо Единственной мудрости плодоносит редко – не чаще чем раз в столетие.

10. Близкое и далекое

Лин Сю обрел известность своими книгами, описывающими обычаи других народов и стран. Ему случалось бывать в Ямато, в Ассаме, в Сиккиме и Индии. Лин подолгу жил среди варваров Севера и Юга, и никакие различия в нравах и обычаях не смущали его; Лин Сю умел завоевывать доверие варваров. Воистину похвальный образец любознательности и преодоления предрассудков!

Но известно также, что, навещая дом родителей или приезжая в гости к невестке, Лин не в силах был пробыть там и нескольких дней: он непременно впутывался в какую-нибудь ссору и уезжал в сердцах.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, отчего человек, которого не смущали даже нравы дикарей, выходил из себя и не мог примириться с совершенно ничтожными различиями укладов?

Решение Укротившего бурю

Не все жизненные обстоятельства зависят от самого человека – многое даруется судьбой

и случаем, а они не подотчетны законам человеческой справедливости. Лин Сю принимал на себя добровольные лишения, следуя как своему влечению к странствиям, так и задаче ознакомить подданных Срединной Империи с обычаями диких народов. Стоит ли удивляться, что в кругу близких он надеялся найти отдохновение от невзгод: ведь никто не ходит дома, застегнув все застежки и завязав все шнурки. Возможно, что Лин не проявлял всей подобающей церемониальности, гостя у родных. Но его близкие, не испытавшие и десятой доли злоключений почтенного Лин Сю, могли бы сделать над собой усилие и отнестись снисходительно даже к прихотям Лина. Но этого не случилось, что как раз подтверждает неподкупность судьбы. Ибо человеку в высшей степени достойному нередко выпадает удел непонимания в кругу самых близких.

Решение Хэ Цзая

Умение поладить с чужими, с теми, кто ни в чем тебе не подобен, это одно, а умение ужиться с близкими, почти во всем подобными тебе, – нечто совсем другое. Второе сложнее первого, о чем говорил в свое время мудрый Конфуций: «Человек недостойный постоянно ссорится со своими близкими, но во всем от них зависит. Муж благородный живет с близкими своими в мире, но не зависит от них ни в чем».

В соответствии с этим изречением мы не можем назвать Лин Сю человеком недостойным: ясно, что он не зависим ни от мнения близких, ни от их кошельков. Однако, задав себе вопрос, можно ли назвать его мужем благородным, мы оказываемся в замешательстве. Как же следует расценить двойственность натуры Лин Сю? Почему, оказавшись в родных стенах, он напрочь забывает те навыки, которые спасли ему жизнь и принесли известность?

Поведение Лина можно объяснить усталостью, погруженностью в свои думы и многими другими уважительными причинами. И все же на ум приходит слово «неряшливость» [чу хо] – неряшливость неизбежно вытекает из пренебрежения ритуалом. Часто приходится слышать, как люди задают вопрос: «Хоть дома могу я побыть самим собой?» Отсюда получается, что «быть собой» – значит быть невнимательным, небрежным, получается, что мы хотели бы обрести себя таким, каким никогда не хотим видеть другого. Скорее всего, тут просто неточность выражения, но истинный сюцай избегает неточности, приносящей вред.

Достоинство Поднебесной опирается на воспитываемую с детства привычку блюсти свое подлинное [сохранять свое лицо]. Очень может быть, что Лин Сю не нашел такого обычая в других странах. Вполне возможно, что кочевники северных степей именно так и ведут себя со своими домашними, да и далекие заморские варвары Запада наверняка поддержали бы Лина. Но как раз в Китае ему труднее всего рассчитывать на понимание, ибо в отношении важности мира в собственном доме подданные Сына Неба на редкость единодушны.

Лин Сю нарушил незримую иерархию ценностей: представая лучшей своей стороной перед другими, незнакомыми ему людьми, он оборачивается спиной к тем, кто ему близок и чья жизнь должна быть частью его жизни. Надо ли говорить, что в результате он наказывает и близких, и себя самого?

Дело вовсе не в том, чтобы всегда быть застегнутым на все пуговицы, – этим тоже непременно обидишь тех, кто тебе близок. Дело, как всегда, в мудрости и благородстве, а эти качества проявляются именно там, где различия почти незаметны. Уметь замечать еле заметные различия – и значит быть мудрым. Принимать их во внимание – и значит быть благородным.

11. Сыновья

У Императора Шу Э из династии Чжоу было восемь детей, но из них лишь два сына. У сыновей была значительная разница в возрасте: младший родился, когда старшему исполнилось уже двадцать лет. Воспитанию детей отец уделял огромное внимание. Старший принц ни в чем не знал отказа. С самого детства он утопал в роскоши, любая прихоть принца была во дворце законом. Лучшие учителя Поднебесной обучали старшего сына императора искусствам и наукам, потакая ему во всем. Но наследник вырос безвольным, капризным, неспособным принимать решения. Не было в нем ни доблести, присущей отцу, ни подобающего Сыну Неба великодушия.

Видя это, младшему сыну Шу Э решил дать совсем другое воспитание. С малых лет принц был вынужден беспрекословно подчиняться указаниям воспитателей и учителей. В полной мере довелось испытать ему и тяготы, выпадающие на долю отпрысков чиновников, воинов и даже простолюдинов. Отец относился к нему с преднамеренной строгостью, спрашивал с принца за все провинности и недочеты. Однако по прошествии двадцати лет выяснилось, что и младший сын недалеко ушел от своего брата. Он вырос мелочным, мстительным, неспособным видеть дальше собственного носа.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, в чем причина несчастий Шу Э и отчего столь различные методы воспитания привели к равно плачевным результатам?

Решение Ли Сун По

Все великие учителя в Поднебесной провозглашали важность продуманного воспитания, но ни один не считал это делом легким, сравнимым с выращиванием моркови. Но ведь даже морковь может в один год уродиться, а в другой – нет, несмотря на все ухищрения земледельца.

Чтобы овладеть хотя бы искусством выращивания овощей, нужно заниматься этим многие годы, тогда, по крайней мере, можно будет отделить случайное от закономерного. Несчастье императора в том, что у него было всего лишь два сына, поэтому оснований достаточно только для того, чтобы винить судьбу, но их недостаточно, чтобы отвергнуть тот или иной метод обучения или обвинить кого-либо из воспитателей.

Классическое решение

Не каждый из рожденных предназначен в императоры. Это значит, что воспитание Сына Неба имеет как общие черты с традиционным каноном воспитания почтительного сына, так и важные различия, связанные с особым предназначением воспитанника.

Потакание и строгость в равной мере необходимы, когда речь идет о столь ответственном деле. Предназначенный повелевать должен иметь яркие, отчетливые желания, чтобы ни он сам, ни окружающие не путались, что именно угодно господину. Эти желания, вещественные как сама вещь, бывают присущи детям, но они свойственны и императору, что идет во благо его подданным и стране в целом. Поэтому очень важно не спугнуть детские желания в период их раскрытия, не навредить им окриком или пренебрежением, ибо вытоптанные ростки потом уже не приживутся. Сломанные в раннем детстве желания так и останутся надломленными, такими желаниями как раз и желают завистники, ревнивцы и вообще люди низкого происхождения, воспитанные в унижении. Но не такими желаниями желает повелитель.

Те м не менее наступает время, когда побеги подрастают, и их следует подрезать, укреплять и закаливать. Это период настоящего понимания слов, время, когда рождается и формируется воля. Теперь тон наставников должен быть уважительным, но твердым, а сами распоряжения – непоколебимы. Лишь в этом случае будущий господин сможет ясно различать повелителя в себе, и его деяния обретут единство желания и воли. Детство императора продолжительнее, нежели детство простолюдина, но ведь и воля его простирается гораздо дальше. Сочетание длинного детства и столь же длинного, выдержанного без всякой спешки периода возмужания отличает и доблестных воинов северо-восточных гор и князей (нойонов) степных кочевников. Ибо есть время потворства капризам и время настоящего понимания слов. Если сюда прибавить еще образованность, чуждую варварам, душа повелителя станет похожей на чистый ограненный кристалл.

Шу Э ошибся в том, что разделил истину на две части, каждая из которых в отдельности была ложной. И каждому из принцев, увы, досталось лишь по половинке.

Решение Мо, Утолившего печали

Если внимательно прочесть условия задачи, можно распознать в ней хорошо скрытую ловушку. Ловушка заключается в поспешности, и торопливый читатель непременно начинает судить о том, чего еще не случилось. Ведь ни старший, ни тем более младший из сыновей Шу Э, еще не обрели сана императора. Между тем только это и можно считать решающим испытанием. Мало ли было примеров, когда воин, успешно пройдя обучение в лагере, терялся в бою? Нередко встречаются и противоположные примеры, когда человек робкий, попадая в действительно трудную ситуацию, связанную с риском для жизни, вел себя подобно герою. Власть, которой обладает Сын Неба, вообще является высшей и исключительной, именно поэтому экзамены на соответствие этой «должности» были бы абсолютно бесполезны. Непреложный ход вещей сам определяет, что потребовать от повелителя, ибо он мудрее всех наставников, вместе взятых. Если же в глубинный порядок сущего вкралась превратность, если сбито дыхание времени, тогда не помогут ни знания, ни человеческие достоинства приступающего к правлению. Самый достойный сможет в этом случае – сохранить только себя, но не Поднебесную.

Следует, пожалуй, еще заметить, что все усилия признанных и опытнейших наставников порой оказываются тщетными – известны ведь случаи, когда и Конфуций был бессилен. С другой стороны, как бы плохо ни было налажено образование, сколько бы нареканий не вызывала школа, нет столь отвратительной школы, которая не позволила бы действительно одаренному человеку проявить свою одаренность.

12. Степени несправедливости

Гости чествовали судью Чяо, попивая вино и отдавая должное прекрасно приготовленному ужину. Поднимая кубок, каждый из них произносил какое-нибудь доброе слово в адрес хозяина: судье никогда прежде не доводилось слышать столько искренних похвал.

Но пир закончился и гости стали расходиться. По пути домой чиновник судебной управы Шан У обратился к своему коллеге Гу Чину;

– Должен сказать вам по секрету, уважаемый Гу, что судья Чяо не столь успешно справляется со своими обязанностями, как его предшественник. По всему видно, что нашему Чяо не достает проницательности, необходимой в таких делах. Надеюсь, что сказанное останется между нами, – добавил Шан У.

Однако Шан надеялся напрасно: при первом же удобном случае Гу Чин передал его слова судье, взяв предварительно обещание не упоминать своего имени.

На следующий же день Чяо заявил Шан У:

– Я вижу, что тебе в тягость работать под началом никудышного судьи, напрочь лишенного проницательности. Что ж, я не стану тебя удерживать – ты свободен.

Изумленный Шан У посмотрел на покрасневшего Гу Чина и все понял. Гу Чин закрыл лицо руками, и, взглянув на него, судья Чяо в свою очередь смутился.

ТРЕБУЕТСЯ решить, каждый ли из них поступил несправедливо и, если это так, то есть ли различия в степени проявленной несправедливости?

Решение Укротившего бурю

Все трое поступили несправедливо: очевидно, что поступок каждого далек от образа действий благородного мужа. Природа несправедливости, однако, такова, что, будучи однажды проявленной, несправедливость не остается на месте своего проявления, а устремляется дальше, подобно волне накрывая и виновных и невиновных. Гу Чин был введен в соблазн, судья поколеблен в своей невозмутимости, что же касается Шана, то хотя его проступок кажется самым невинным, именно он поднял волну. В этом смысле степень его вины следует признать наибольшей.

С другой стороны, и наказание, постигшее Шан У, оказалось самым суровым. На первый взгляд может даже показаться, что в результате этого справедливость была восстановлена, но всякий, обладающий чувством соразмерности, видит, что это не так. Следовательно, главный урок всей истории гласит: справедливость не восстанавливается тем же путем, которым нарушается. А плоды несправедливости всегда весят намного больше, чем ее семена.

Классическое решение

Если отбросить эмоции, придется признать, что действия участников этой истории далеко не равноценны. Слова Шан У можно назвать опрометчивыми, поступок Гу Чина выглядит неприглядным, и лишь решение судьи является воистину несправедливым. Дело в том, что Чяо выступал как представитель закона, а в этом случае несправедливостью оборачивается любой просчет – даже простая вспыльчивость. Несправедливость судьи подтверждается еще и тем, что в свете его действий слова Шан У оказываются вполне оправданными.

Решение Лю

Если человек лжет, в этом виновен не только он – зачастую в большей степени виновна сама ложь. Ложь способна прокладывать себе пути, даже не проникая в сознание лгущих, и лишь иногда ей требуется помощь. Из всех участников событий добровольную помощь лжи оказал только Гу Чин – такая услуга, добровольно оказанная несправедливости, именуется вероломством. Если бы Гу передал слова, сказанные ему по секрету не судье, а другому лицу, он поступил бы как обыкновенный человек. Такими обыкновенными людьми, в сущности, и населена Поднебесная. Но Гу Чин вышел за пределы простой человеческой слабости, углубив тем самым колею лжи и внеся порчу в естественный ход вещей. Он предал доверившегося ему, и этот поступок, даже не имея последствий сам по себе, способен нарушить равновесие всего царства.

Упадок в Поднебесной начинается не тогда, когда рушатся мосты и ветшают кровли, – это всего лишь следствие. Упадок начинается, когда рушатся моральные устои и ложь обретает добровольных помощников.

13. Вопрос наставника Гуна, оставленный учениками без ответа

Давно известно, что лучшие цирковые фехтовальщики не являются лучшими воинами, а девушки из веселых домов, искушенные в искусстве любви, не являются самыми пылкими возлюбленными.

Требуется ответить, объясняются ли эти случаи одной и той же причиной, и какова причина такого положения вещей?

Классическое решение

Почему искусство циркового фехтовальщика и искусство воина различны, это объяснили Ян Чжу и Чжуан-цзы. Искусный игрок при ставке на черепицу начнет волноваться, если ставкой станет серебряная застежка, и способен потерять рассудок, если на кону вся Поднебесная.

Человеческая деятельность многообразна, простор для различий между мастером и учеником огромен. И все же важнейшее различие вносится не мастерством и не упорством, оно возникает тогда, когда встает вопрос о жизни и смерти. Пока этот вопрос не встал, никто не может предсказать, сохранит ли остроумец свое остроумие перед лицом смертельной угрозы, будет ли грубиян все так же груб, сможет ли цирковой фехтовальщик применить свою виртуозность. Заглянувший в зрачок смерти увидит там свое отражение – вот только сможет ли себя опознать?

Искусство девушек, торгующих своим телом, столь же отлично от безоглядной любви – и по тем же причинам. Ведь любовь, при которой отдаешь себя навсегда, есть репетиция смерти, и потому она воистину серьезна. Что смогут прибавить к ней навыки фехтования или кокетства? Ничего существенного.

Решение Хэ Цзая

Мы готовы сказать, что именно опыт воина, а не фехтовальщика содержит истину, а любовь, оплаченная деньгами, незаконно носит свое имя – имя любви. В чем-то такие утверждения справедливы, но в них не вся истина.

Подумаем о художнике, которому заказаны две работы, и одна оценена в тысячу юаней, а вторая всего лишь в один. Кто же будет настоящим художником – тот, кто заведомо лучше выполнит первый заказ, или тот, кто, приступив к труду и погрузившись в самозабвенность, забудет о соотношении с оплатой?

Нечто подобное происходит и с истинным воином: он лучший не потому, что близость смерти вдохновляет его, а потому, что эта близость не собьет его с толку, искусство же потребует полной отдачи. Да и любовь совершенна лишь в том случае, если она забывает о совершенстве. Как любовь, она одна и та же и под знаком вечности, и в кратком мгновении, которое может выпасть на долю любого из смертных. Все это хорошо понимали мудрые мужи, следующие путем дао.

14. Нить

Идеальная нить должна быть тонкой и прочной. Но эти ее свойства противоречат друг другу, они совместимы лишь в небесном эталоне, где они, наоборот, друг друга усиливают. Нитки же, которыми мы пользуемся на земле, либо прочны в ущерб тонкости, либо тонки, вплоть до невидимости, – но в ущерб прочности.

ТРЕБУЕТСЯ дать ответ, похожи ли узы дружбы на идеальную нить, или их природа иная?

Решение наставника Лю

Уз ы дружбы разделяют участь всех земных подобий высоких идеалов. Истинная или, лучше сказать, высшая дружба сочетает в себе верность и неназойливость. Мы говорим: настоящий друг – это тот, кто никогда не бросит в беде. А про себя с горечью добавляем: и никогда не оставит в покое. Поэтому узы дружбы, как всякие узы, поддерживают при падении, но стесняют в движениях. Вообще, наши важнейшие аффекты и состояния сплетены из тех же нитей, даже настоящее знание должно быть обширным и в то же время быстро применимым.

Следует также заметить, что, оказываясь перед выбором, мы вынуждены отдавать предпочтение одному из противоположных свойств, и, как правило, прочную суровую нить мы предпочитаем шелковистой нити. Утонченность прекрасна, однако надежность больше ценится на земле.

Но есть и исключения из общего правила: чтобы это увидеть необязательно даже обращаться к небесам. В созданиях художника утонченность нисколько не мешает прочности, они равно необходимы, как основа и уток; пожалуй, это неземное начало и восхищает нас в искусстве. Произведения искусства сплетены из тех же нитей, которыми пользуются боги. Только боги ткут из них собственное бессмертие, а человек лишь бессмертие своего произведения.

Решение Отвернувшегося от милости

Окажись в нашем распоряжении идеальная нить, самая тонкая и самая прочная на свете, мы быстро сообразили бы, что она ни на что не годна. То есть, годна ровно на то, чтобы быть идеальной нитью.

Ищущий идеальной дружбы, скорее всего, никогда не найдет себе друга. А если судьба и предоставила бы внезапно такой удивительный шанс, искатель идеала очень скоро впал бы в тоску от осознания собственного несовершенства. Принято думать, что все отклонения от идеала вызваны поправкой на человеческую природу. Поэтому совершенным считается такое устройство совместной жизни, которое требует наименьшего количества поправок. При этом забывают, что только отклонения от идеала и придают жизнеспособность вещам и качествам. Сама жизнь является таким отклонением.

И узы дружбы притягательны благодаря игре сходного и различного, а не благодаря тому, что тебя каждый день заставят убеждаться в собственной никчемности.

15. Относительность пустоты

Если со стола убрать тушь, кисточки, книги, то стол окажется пустым. ТРЕБУЕТСЯ ответить, будет ли отсутствие вещей на столе тем же отсутствием, что и отсутствие в природе того, что ей противоречит?

Решение Кэ Тяня

Тот, кто думает, что о небытии нечего и сказать, часто бывает просто невнимательным. Отсутствие сохраняет следы отсутствующего.

Вот со стола все убрали. Стол опустел, на нем ничего нет. Однако, если мы попробуем исследовать это ничто как отсутствие, мы, может быть, обнаружим волосок от кисти, пятно пролитой туши или вмятину от тушечницы. Но если даже ничего такого мы не обнаружим на поверхности стола, мы без труда найдем это в памяти – и тушь, и кисть, и книги. Стало быть, их отсутствие не бесследно.

Более того, отсутствие всех этих вещей на столе отличается от их отсутствия в лодке, в горной пещере, и уж тем более отличается от небытия тех начал, которые невозможно даже помыслить. Вообще, следы отсутствия порой говорят нам больше, чем зримые свидетельства присутствия. Небытие может рассказать о том, чего именно нет, гораздо подробнее, чем бытие о том, что в нем есть. Наоборот, о том, чего нельзя даже представить отсутствующим, попросту нечего и сказать.

Внимательность, проявляемая к небытию, к пустоте, есть лучший способ узнать что-либо действительно важное о сущем. И любое ничто в тени сущего отличается от небытия, при котором сущего вообще нет, но и такое абсолютное небытие мы способны вообразить, лишь отталкиваясь от отсутствия тушечницы на столе.

Решение Лесного брата

Различие, о котором спрашивается в задаче, существует, но существует лишь для отсутствующего, а не для самого отсутствия. Ибо небытие, постигающее любую сущую вещь, и небытие, которое постигает все сущее, – одно и то же. И речь наша неизбежно будет идти об отсутствующем, как о некотором бытии, но никогда о самом небытии.

Но этого мало, ведь даже речь об отсутствующем свойственна скорее простолюдину, чем сюцаю. Как раз человек, лишенный благородства и образованности, начинает свою речь с обсуждения того, чего у него нет, и далее способен часами говорить об отсутствующих предметах своего тщеславия, вожделения и безрассудства. Напротив, удел благородного мужа, и удел нелегкий, состоит в том, чтобы говорить преимущественно о сущем, не отвлекаясь на проявления небытия.

16. Указательный жест

Ни одно живое существо, кроме человека, не способно к указательному жесту. Те м не менее среди людей показывать пальцем считается чем-то неприличным, причем не только подданные Поднебесной избегают этого жеста, его избегают и люди степей и даже далекие северные варвары.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, почему это исключительно человеческое достояние всюду подпадает под запрет?

Решение Лян Чу

Указательный жест находится у самых ворот разумности, задача же состоит в том, чтобы миновать ворота и пройти как можно дальше. Родители радуются, когда ребенок начинает указывать пальцем на предметы, но радость их не бесконечна, рано или поздно жест вызывает осуждение. Ничего удивительного, ведь и первая попытка ползать доставляла в свое время радость родителям.

Указательный жест подлежит последующей отмене по той же причине, по какой убирают строительные леса после того, как дом построен. Смысл культуры состоит не в том, чтобы обеспечить минимальные условия человеческого, а в том, чтобы раскрыть максимум возможностей, доступных человеку.

Решение Бао Ба

Искать смысл того или иного первичного запрета, – задача совершенно бесполезная. Смысл не предшествует таким запретам, а появляется как их результат. И на вопрос: «Почему постыдно показывать пальцем?» – следует ответить так: «Потому, что пальцем показывать стыдно». Сила стыда великая вещь, но стыду необходимо должное количество запретов, чтобы он мог набрать свою силу.

Почему-то принято считать, что все в мире имеет свои причины. Это не так, многое вызвано к жизни чужими причинами, а самые важные вещи мира – беспричинны.

17. Выбор

Погонщик Фао очень любил своего дрессированного слона и недолюбливал своего родного брата. Со слоном Фао виделся каждый день, проводя с ним немало времени, с братом же он встречался от силы раз в год и не испытывал желания видеться чаще. Однако нет никаких сомнений, что если бы погонщика поставили перед выбором сохранить жизнь лишь одного из них, он сделал бы выбор не в пользу любимого слона, а в пользу нелюбимого брата.

ТРЕБУЕТСЯ решить, можно ли обвинить Фао в неискренности? А если нет, то какова природа его несовершенства?

Решение Укротившего бурю

Если бы у Фао просто спросили: «Чью жизнь ты выбираешь?» – как это часто бывает в играх детей и простолюдинов, – его ответ стоил бы немногого. Ведь он мог бы быть продиктован самыми разными соображениями, например, минутным настроением или страхом потерять свое лицо.

Но из условий задачи следует, что мы должны рассматривать выбор погонщика как безусловно серьезный, то есть как искренний и противоречивый одновременно. С таким сочетанием мы нередко сталкиваемся в жизни, в особенности же, когда речь идет о странной природе любви.

Вряд ли погонщика Фао можно обвинить в неискренности – не больше, чем любого из смертных, кому случалось быть любимым или любящим. Во многих странностях виновен сам язык, который заставляет нас выражать одним словом «люблю» наше отношение к женщине, к родителям, к поэзии и к домашним животным. Язык неизбежно становится источником путаницы и препятствием для искренности – вот почему подлинное чувство немногословно.

Решение Отвернувшегося от милости

Возможно, что Фао говорил себе: «Я люблю своего брата, но не так, как подобает любить брата». Погонщик мог бы заметить, что и слона он любит не так, как подобает любить животное. Тогда, поразмышляв над сделанным выбором, он пришел бы к выводу, что решение было обусловлено не тем, как он любит, а тем, как подобает любить.

Может показаться, что если бы мы точно называли вещи своими именами, мы избежали бы многих противоречий и обвинений в непоследовательности. Однако вряд ли это помогло бы погонщику Фао. Попробуем задуматься над одним обстоятельством, которое представляется весьма странным. Мастер каллиграфии дает название каждой кисточке, а их у него десятки. Знаток лошадей различает более двадцати способов бега лошади. Но ничего подобного не происходит, когда мы говорим о любви, а ведь ее различия куда как очевиднее тонкостей каллиграфии.

И все же не будем слишком поспешно обвинять наш язык в нечуткости. Ведь даже если мы сохраним глагол «любить» только для описания отношений между мужчиной и женщиной, мы все равно не избавимся от затруднений. И при таком ограничении любовь будет состоять из множества разнородных явлений, она будет включать в себя и страсть, и заботу, и нежность, и ревность, и даже моменты забвения и многое такое, что вовсе не именуемо. Стоит отбросить хоть одну из этих частей, и мы не узнаем себя в любви, – да и любовь сама себя не узнает.

Поэтому во всякой любви, соединяющей любящих, есть нечто, сопоставимое с отношением к императору, и с отношением брата и сестры, есть также и тот самый момент привязанности, который Фао испытывал к своему слону. Соединяя все это в одном слове, язык остается искренним и точным, ибо такова сама любовь в отличие от бега лошади. И трудности погонщика Фао обусловлены трудностями и превратностями любви. Таков же удел любого смертного, с которым случается любовь.

18. Деньги

Однажды Гун заметил: «Принято считать, что различия между простолюдином и сюцаем заключаются не в предмете, на который направлен их интерес, а в способе рассмотрения этого предмета. В целом это справедливо, однако есть все же один исключительный предмет, сам разговор о котором способен указать нам, куда именно мы попали. Это деньги. Оказавшись в компании простолюдинов, мы рано или поздно непременно услышим о деньгах – и будем крайне удивлены, если этого не случится. Присутствуя при беседе мудрых, мы о деньгах не услышим ни слова, а если услышим, то, пожалуй, тут же усомнимся в мудрости собравшихся».

Речь Гуна столь понравилась правителю Шаньси, что он выделил философу щедрую денежную награду. Гу н принял вознаграждение без колебаний. Однако многие последователи Гуна посчитали, что тем самым учитель опроверг свое собственное утверждение.

ТРЕБУЕТСЯ решить, соответствует ли истине изречение Гуна, и если это так, то соответствует ли изречению его поступок?

Решение Верного Си

Слова Гуна достоверны, многие могли бы подтвердить их своими собственными наблюдениями. Там, где разговоры все время ведутся о деньгах, не присутствуют ни мудрые, ни хитрые. Мудрым такие разговоры скучны, а хитрые присутствуют там, где присутствуют деньги, а не разговоры о них.

Мы видим, что размышление наставника Гуна понравилось правителю. Правитель заплатил Гуну, а тот взял деньги. В том, как поступил наставник, нет никакого противоречия, хотя с первого взгляда поступок учителя вызывает некоторые сомнения. Но ведь если бы правитель уезда и не сделал такого жеста, содержание мыслей Гуна нисколько не изменилось бы. А вот если бы Гун отказался от вознаграждения, то, во-первых, его жест был бы слишком демонстративным для мудрого сюцая, а во-вторых, правителю была бы нанесена обида, которую этот достойный человек совершенно не заслуживал.

Деяние Гуна следует назвать соразмерным. Наставник как бы вводит пример для подражания во всех подобных ситуациях: брать плату для того, чтобы не смутить дающего. Тогда тот сможет выразить доступную ему благодарность и в мире одним хорошим поступком станет больше.

Классическое решение

Избегать разговора о деньгах не значит еще не думать о них. Бесконечные разговоры простолюдинов на эту тему легко объяснимы, ведь у человека недалекого что на уме, то и на языке. Но не столь легко объяснить упорное молчание на эту тему человека, владеющего культурой: можно ли, например, сказать, что у него на уме именно то, о чем он упорно молчит?

Для этого есть основания. Благородный муж вежлив и тактичен, ведь культурность собеседника прежде всего проявляется в том, что он не обидит собеседника даже невольно. Он не станет спрашивать женщину о ее возрасте, с незаконнорожденным не станет говорить о его отце, не заденет намеком и человека с физическими недостатками. Благородный муж и себя не поставит в смешное положение и воздержится от разговоров о деньгах, которых ему не хватает.

Однако человек не только культурный, но и мудрый, понимает, что упорное умолчание о деньгах может быть столь же красноречивым, как и непрерывный разговор о них. Следовательно, он будет избегать обеих крайностей: не поддержит пустопорожний разговор, но и не уклонится от ответа. В своих размышлениях взыскующий мудрости отведет деньгам подобающее место, однако он не станет уделять деньгам место, которое им не подобает.

И вот, размышляя, он может заметить следующее. Среди всех человеческих устремлений деньгам принадлежит срединная позиция. По своей интенсивности [чунь] стремление к деньгам родственно телесным вожделенииям, и оно – некоторым образом телесно – вызывает одышку, пот, оцепенение, а у иных и обморок. Но по своей форме тяга к деньгам родственна тяге к знаниям. В самом деле, подобно знанию, деньги, как наличные, так и отсутствующие, располагают к вычислениям, к совершению воображаемых операций. Общеизвестно, что новые знания быстрее и надежнее приобретает тот, кто уже владеет какими-то знаниями – в еще большей степени это относится к деньгам. И тут и там мы сталкиваемся с одинаковым вопросом: где приобрести и как лучше распорядиться. Таким образом, общего немало, хотя обычно принято указывать на моменты отличия: знание, в отличие от денег, если поделиться им с другими, не уменьшится, а даже возрастет. Правда, богатейшие купцы Поднебесной и владельцы крупнейших торговых домов ровно то же самое утверждают и о деньгах.

Срединная позиция денежного интереса делает этот интерес самым общим. В потворстве телесным вожделениям нет ни сюцаев, ни императоров, там все простолюдины. Стремление к мудрости позволяет пребывать в кругу людей, где все благородны независимо от рождения. Но общение посредством денег, это общение со всеми людьми, в том числе и с теми, кого мы никогда не увидим, и с теми, кого уже нет. Поэтому полное одиночество начинается с полного безденежья. Ибо, даже если у тебя не осталось ни родных, ни близких, но есть хотя бы один юань, ты еще не совсем одинок в этом мире. Ты еще можешь вступить в общение с первым встречным, купив у него что-нибудь, или, по крайней мере, поторговавшись.

Таково место, подобающее деньгам, что охотно признает мудрый, он будет противиться лишь тому, чтобы деньги не заняли чужого, неподобающего им места – места, где находится круг друзей, а не компания первых встречных. Гу н как раз и выразил то отношение к деньгам, какое и подобает мудрому.

19. Ань Сэй, чудак из Ухани

Ань Сэй потерял любимую жену, которая умерла внезапно, так как еще за день до смерти выглядела совершенно здоровой. Несколько месяцев Ань Сэй был безутешен, упрекая себя в особенности за то, что поссорился с супругой перед самой ее смертью. Не успело время залечить раны, как тяжело заболела дочь Ань Сэя – и лучший врач города лишь печально качал головой по поводу ее недуга.

И на этот раз отец решил подготовиться к предстоящему несчастью, – подготовиться так, как он это понимал. Он достал из ларцов все детские одеяния дочери – и сжег их, проливая слезы и вспоминая свою девочку в каждом из этих одеяний. Ань Сэй упросил соседей забрать кота, взятого в дом котенком в день рождения дочери. Он сочинил песню «Облетевшие лепестки», едва ли не каждый вечер он приглашал лучшего в городе мастера игры на цине, просил его играть эту песню и грустил под пронзительную музыку. Когда музыкант, ничего не понимая, спросил: «Разве можно так вести себя, если дочь еще жива?» – Ань ответил, что так легче избывать скорбь. «Я это знаю, мне есть с чем сравнивать», – добавил он.

Через некоторое время и дочь Ань Сэя умерла. Отец, похоронив ее, в тот же день продал дом и уехал из Ухани. Никто из знавших Ань Сэя больше ничего о нем не слышал.

ТРЕБУЕТСЯ решить, можно ли усмотреть в действиях Ань Сэя какой-либо смысл, и если да, то в чем он состоит?

Решение Ляна Безбородого

Искать смысл в действиях безумцев – задача бесполезная. Впрочем, человек устроен так, что во всем ищет смысл и, что самое удивительное, – находит. Однако, даже если мы честно признаем поведение Ань Сэя бессмысленным, рассказанная история позволяет все же извлечь важный урок. Урок же этот гласит: во всех тяжких и запутанных жизненных ситуациях лучшей поддержкой является ритуал. Если не знаешь, как быть, – поступай в соответствии с ритуалом, как поступали предки. Избежать страданий все равно не удастся, ибо таков удел всех, родившихся смертными, но страдания закаляют душу, а не разрушают ее.

Правда, Ань Сэй знал, что делать, ведь ему было «с чем сравнивать». Но знание безумца таково, что им может воспользоваться лишь он сам, и чем последовательнее он руководствуется открывшимся ему смыслом, тем глубже впадает в безумие.

Решение Кэ Тяня

Поведение Ань Сэя на первый взгляд выглядит нелепым, но если вдуматься, оно подчеркивает нелепость наших собственных действий, кажущихся привычными и правильными. Печали будущего легко проникают в настроения сегодняшнего дня, а завтрашние трудности затрудняют человека уже сегодня.

Ань Сэй демонстративно оплакивает горе, которое еще не случилось, и прощается с самым дорогим, имея возможность каждый день его приветствовать. Не нужно быть мудрецом, чтобы заметить: с таким же успехом можно было оплакивать дочь с первого дня ее жизни. Нечто подобное, вероятно, и думали соседи, покачивая головами. Но лучше бы они задумались: а так ли уж они сами отличаются от Ань Сэя? Странной жизнью живет человек – ему мало того, что он смертен, он еще и свою недолгую жизнь стремится превратить в непрерывную репетицию смерти. В каждом из нас есть свой Ань Сэй – вот чему учит эта история.

Стать мудрым – значит преодолеть в себе учение Ань Сэя. Стоит прислушаться к выводу великого Чжуан-цзы: «Пока я не обрел мудрость, я печалился о чужих печалях. Теперь я не печалюсь даже о тех, кто печалится о чужих печалях».

Решение Чин цзяо

Все привычное когда-то было новым и наверняка многим казалось безумным. Почему бы не допустить, что Ань Сэй открыл достойный и даже удивительный способ смягчения тяжелой утраты? Ведь известно, что болезнь, перенесенная в детстве или перенесенная в легкой форме, способна предохранять от тяжелого, губительного недуга. Возможно, что прививка легкого расставания способна сделать неизбежное вечное расставание чуточку более выносимым.

Наверняка поступком Ань Сэя больше всего возмущаются те, кто слишком дорожит неистовостью предстоящего им горя. А также и те, кто не способен на предусмотрительность, ибо, если мы что-то называем предусмотрительностью, то и действия Ань Сэя, пусть даже непривычные, должны быть безусловно включены в это понятие. Да и что плохого в том, чтобы посвятить часть своей жизни персонально любимому человеку?

Пожалуй, следует сказать, что предусмотрительность Ань Сэя была бы достойна любого благородного мужа, но только если расширить ее применение и не ограничиваться предчувствием неминуемой предстоящей утраты.

20. Природа мастерства

Правитель уезда Унэ посетил мастерскую прославленного ювелира Юнь Кэ, осмотрел браслеты и талисманы, понаблюдал за работой мастера. Проведя у ювелира несколько часов, правитель сказал:

– Я восхищен твоим мастерством.

– И я восхищен вами, – искренне ответил ювелир. – Нечасто столь высокопоставленные особы находят интерес в работе ремесленника.

Правитель уезда пожелал подробнее расспросить Юнь Кэ о его делах:

– Скажи мне, достопочтенный, часто ли тебе приходится слышать признание твоего мастерства и искусства?

Юнь Кэ ответил:

– По правде говоря, многие заказчики и покупатели выражают свое восхищение. Но даже и те, кто этого не делает, предпочитают все же покупать мои вещи, хотя они и дороже. Слышал я подобные признания и от других ювелиров нашего уезда, а уж им-то нет никакого резона нахваливать конкурента. Так что, господин, мне грех жаловаться. Скажу больше: самым строгим судьей своим изделиям являюсь я сам. За многие годы труда лишь несколько вещиц по-настоящему доставляют мне удовольствие.

Тогда правитель неожиданно спросил:

– Ты отдаешь много времени своему занятию и обрел заслуженное признание своего мастерства. Я тоже отдаю все силы управлению вверенным мне уездом, но слышу только слова лести. Каждый втайне уверен, что справился бы с этим делом лучше меня. И даже льстецы восхищаются только моими достоинствами, даже им не приходит в голову признать мастерство. Отчего же твое мастерство признано и оценено, а моего никто не замечает?

Юнь Кэ затруднился с ответом и развел руками.

ТРЕБУЕТСЯ дать ответ на вопрос, поставленный правителем.

Решение Удэя

Хорошо справляется со своими делами тот, кто принимает верное решение. С этим никто не станет спорить, но сказать так – значит ничего не сказать. Ведь в одних делах следует по-

лагаться на мастерство и опыт, в делах другого рода, однако, решающую роль играют совпадения, и успехом правит удача, а не мастерство.

Мастер рассчитывает на себя. При создании произведения мастерство незаменимо, и хотя материал оказывает ему сопротивление, это честное сопротивление, которое можно назвать также бесхитростным. Истинное произведение художника – если речь идет о художнике – создается только такими усилиями и действиями, которые никому невозможно доверить. Ювелир может позволить ученику закупить золото (да и то не всякому ученику), но он не станет поручать ученику чеканку той вещи, за которую отвечает сам. Произведение искусства возможно тогда и возникает тогда, когда мастер занимается им лично: принцип личного участия непременно входит в понятие мастерства.

Если взять правителя уезда, то в своей деятельности он вынужден доверять и поручать другим едва ли не самое главное, порой ему даже приходится поручать, не доверяя. Следовательно, поле для повышения мастерства у него отсутствует. Потому-то никто и не восхищается его мастерством – наличие или отсутствие способностей тут вовсе ни при чем. По той же причине мы не восхищаемся мастерством отца, который произвел на свет десяток здоровых детей.

Классическое решение

Есть вещи, в которых легко увидеть проявление мастерства, – они по большей части бесполезны в том смысле, что без них нетрудно обойтись. Это искусные изделия, предметы роскоши, вся прекрасная мишура, украшающая жизнь человека. Кажется, что единственное их назначение как раз в том, чтобы украшать. Но если вдуматься, можно усмотреть еще одно назначение этих безделиц: они призваны притягивать и размещать мастерство. Ведь, по-видимому, чистому мастерству больше негде и разместиться, вот оно и оседает в тех вещах, что именуются произведениями искусства.

Люди ценят изящные безделушки, не всегда отдавая себе отчет почему. Они восхищаются блеском, красотой, переливами света, но платят, конечно, не за блеск камня и металла, а за блеск мастерства. Так обстоят дела, когда речь заходит об избыточном и лишнем. Но все меняется, когда встает вопрос о необходимом и существенном – тут само наличие оказывается настолько важнее мастерства, что порой искусство мастера становится и вовсе неразличимым.

Наступившее утро, водоем с прозрачной водой, здоровье, сохранившееся вопреки невзгодам, – кому придет в голову искать проявления мастерства в этих вещах? Мы даже не ощущаем в них форму произведения. Обычная похвала мастерству, как уже было сказано, напрямую зависит от незначительности предмета, в котором мастерство воплотилось.

Управлять страной в соответствии с законом и целесообразностью, это вещь больше похожая на чудо ежедневно наступающего утра, чем на искусство Юнь Кэ, воплощенное в браслете, потому нет ничего удивительного, что мастерство правителя неразличимо. К тому же оно не сводится к последовательности звуков, красок или движений руки, а включает в себя соединение всех человеческих качеств. Поэтому и не говорят, что создатель таких произведений проявляет свое мастерство, – он проявляет самого себя, давая проявиться произведению.

Решение наставника Лю

Коль скоро речь идет о сравнении мастерства, будет весьма кстати вновь вспомнить слова Чжуан-цзы о том, что истинное мастерство не зависит от размеров ставки.

В нашем случае это означает, что мастерство, лежащее в основе любого частного умения, в сущности одно и то же, просто к нему по-разному причастны различные мастера. Без причастности к мастерству как таковому, нельзя преуспеть ни в каком конкретном умении вообще, характер же соприкосновения с этим высшим мастерством-без-мастера [чу дэ бинь] принято именовать способностью. Чья-то способность творить располагается ближе к корням вещей, чья-то иная – там, где сущее уже окаменело и присутствует в виде россыпи случайного многообразия. Но никто, кроме самого Неба, не способен творить так, как если бы мир вообще не был создан.

Вполне возможно, что ювелир Юнь Кэ чрезвычайно искусный выдумщик, однако и он полагается на камни и металлы, созданные для него природой. Эти минералы созданы вместе с подсказками – истинное умение в том и заключается, чтобы уметь к подсказкам прислушиваться. Всякий ювелир, кроме того, полагается и на закон спроса – он не может отойти слишком далеко от того, что хотят или могут захотеть покупатели. Следовательно, различия между ювелиром и правителем не столь уж велики, как может показаться; быть может, их суть состоит в том, что природа камня и металла хотя и сокрыта от беглого взгляда и подсказку требуется искать, но ложь не входит в состав минералов. Человеческая же природа то и дело предлагает подсказки, однако ложь проникает в нее до самых оснований и потому искусное произведение должно быть составлено так, чтобы выдумки обманывали друг друга – мастером здесь будет тот, кто сможет дать преимущество прямодушному, не тратящему силы на обман.

И еще одну вещь следует сказать: процветание всяких видов изощренности – идет ли речь о ювелирах, фокусниках или тех, кто разводит аквариумных рыбок, – не совсем безразлично для успехов в искусстве управления. Ибо слишком специализированное умение в конце концов истощает подлинное мастерство.

21. Порядок смерти

По свидетельству Гуна, он годами размышлял над словами Учителя, смысл которых от него все же ускользнул. Учитель же сказал следующее:

«Живущим свойственно задумываться над своей жизнью, если они люди. Некоторые полагают, что такая склонность и есть философия в ее изначальном смысле. Но они ошибаются, ибо тут речь идет лишь о самом простом проявлении человеческой природы. Философия же состоит в уяснении порядка смерти. Все мы стоим в очереди за смертью, и каждый знает, что стоит не напрасно: ему тоже достанется. Однако немногие из дожидающихся своей очереди находят время задуматься, каков же порядок смерти. А задумавшись, следует понять хотя бы то, что жизнь сама по себе, в своей внутренней бесконечности, не содержит никакого порядка. Она упорядочивается лишь порядком смерти».

Вот те слова, которые, по его собственному признанию, не удалось постигнуть Гуну.

ТРЕБУЕТСЯ устранить затруднение Гуна, насколько это возможно, и пояснить смысл сказанных Учителем слов.

Решение Кэ Тяня

Жизнь переменчива, непостоянна, и смысл ее, если он вообще существует, хорошо прячется. Многие отправлялись его искать, да сами потерялись. Следует ли отсюда, что самым постоянным в нашей текущей жизни является место в очереди за смертью?

Не думаю, что к этому и сводятся слова Учителя. Да, смерть устанавливает предел живущим и вносит порядок в их ряды, но что можно сказать о простой очередности, которая неведома нам и в силу этого представляется важнейшей мировой загадкой? Тут возможны несколько вариантов. Большинство полагают, что жизнь исполнена смысла, а смерть случайна, и потому вносит бессмысленность. Постоявшие в очереди подольше склонны полагать, что случайна именно жизнь, а смерть как высшая непреложность и закономерность всего сущего как раз и придает жизни смысл, но почему-то отнимает ее саму. Те, чья очередь по всем признакам уже близится, пытаются понять, есть ли разница между теми, кто случайно живет случайной жизнью, и теми, кто случайно живет неслучайной жизнью?

Порядок смерти, о котором советовал размышлять учитель Гуна, это прежде всего порядок, вносимый мыслью о неизбежности этого события. Предстоящая смерть заставляет нас собраться, мысленно отделить ненужное от необходимого, а затем провести такое же отделение и в поступках – словом, привести себя в порядок – ведь так поступаем мы перед визитом важного гостя. Те м более так следует поступать и перед визитом последнего и самого важного из гостей. Если окажется, что, к счастью, сегодня смерть пришла не ко мне, если она посетила соседа, ее визит внесет, пусть ненадолго, некоторый порядок и в мою жизнь.

Говорят еще, что смерть все расставляет по своим местам, лишь она окончательно определяет, кем человек действительно был, она как бы сшивает целое человеческой жизни. Но даже смерть делает это не сразу, даже ей требуется некоторое время на упорядочивание, чтобы отслоить шелуху и выявить зерно. Порядок, установленный смертью, может быть вновь нарушен забвением, но если однажды случившаяся смерть продолжает напоминать о себе нам, живущим, – забвение отступает.

Вот что мог иметь в виду Учитель. Но, возможно, что не только это.

Решение Бао Баю

Кто в Поднебесной не знает поговорки о том, как трудно искать черную кошку в темной комнате? Однако до сих пор кажется, что будь комната посветлее, а кошка всегда на виду, мудрецам в Китае попросту нечем было бы заняться.

Вот мудрецы и скапливаются там, где темнее, и свою игру в прятки называют философией. Поиск смысла жизни не впечатляет философов, слишком уж многие находят этот смысл без их помощи. Другое дело искать смысл смерти – вот уж занятие воистину философское, ведь никто не знает, как выглядит то, чего ищут.

Представим себе людей, поставивших себе задачу найти слагаемые темноты. Проходят годы, десятилетия, столетия, а они все обсуждают вопрос, из чего состоит тьма. Потом приходит человек со стороны, зажигает фонарь, и спор сам собой утихает – все дело в том, что вопрос, так сказать, предстал в новом свете. Ибо тьма может иметь любые слагаемые, но лишь до тех пор, пока не прольется свет.

Так же обстоит дело и с порядком смерти – создается впечатление, что учитель преднамеренно ввел в заблуждение своего любознательного ученика. Если уж рассуждать о порядке смерти, неплохо было бы для начала спросить себя: а почему мы так уверены в непогрешимости предков? Они, конечно, оставили нам книги, законы, предания, но ведь и они умерли. При этом мы действительно соблюдаем установленный ими порядок, но какой-то странный: не отдавая себе отчета, мы опираемся на совершенно нелепый, в сущности, тезис: кто умер раньше, тот был мудрее…

Нет-нет да и возникает страшное подозрение: а что если и среди наших высокочтимых предков порой попадались попросту дураки? Хотя бы в виде исключения… А коли так, нужно сделать следующий шаг и предположить, что и эти, взятые в виде исключения предки, тоже имели обыкновение оставлять свои наставления. Не будет ли тогда порядок смерти заключаться в том, что мы руководствуемся этими исключительными наставлениями в первую очередь?

22. Три желания и одно желание

Все знают сказку, где рыба или дракон предлагают исполнить три желания (а иногда всего лишь одно), человеку, который их спас. Согласно сказке исполненные желания не приносят подлинного счастья.

Вообще людям свойственно представлять себе такую ситуацию, свойственно обыгрывать в своих грезах внезапное предложение могущественного дракона. Интересно, однако, что гораздо больше любят играть в эту игру дети и простолюдины – они и высказывают свои желания без видимых затруднений, зато с видимым удовольствием. Благородный муж, напротив, надолго задумывается и отвечает неохотно, а то и вовсе не дает ответа. Замечается и такая особенность: сюцай, обладающий знанием, дольше думает и колеблется, если речь идет об исполнении одного-единственного желания, простолюдин, напротив, больше времени тратит на выбор трех желаний.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, какова причина подобных странностей и несовпадений.

Решение Чу И Ляна

Невежды и бездельники, как известно, очень любят предаваться пустопорожним мечтаниям, в которых обычно прокручивается ситуация «если бы да кабы». Поэтому у них обычно уже имеются готовые ответы, хотя и изменчивые, и время уходит лишь на то, чтобы их выбрать. Вторая причина отсутствия промедления состоит в том, что люди, не обремененные умом и образованием, сначала говорят и лишь затем думают, поэтому нередко они выпаливают первый попавшийся ответ. Этим, в частности, объясняется то, что единственное желание простолюдин называет быстрее, чем три.

Иное дело благородный муж, – ведь у него, как правило, есть более важные предметы для размышлений, чем сказочная встреча с волшебной рыбой; он, скорее, станет размышлять о природе людей, склонных грезить о встрече с золотой рыбкой, ибо в этом он видит для себя больше пользы. Уговорить его сыграть в игру «три желания» дело нелегкое. Ясно также, что человек, склонный обдумывать свои действия и вообще мыслить ответственно, потратит больше времени на выбор единственного желания, – ведь при этом приходится отсеивать больше вариантов.

Таков ответ, вытекающий из условий задачи. Но если условия несколько изменить, изменится и соотношения затрат времени. Например, если бы дракон сказал, что есть десять самых распространенных желаний, которые он исполнять не будет, а исполнит лишь те, которые не входят в этот список, простолюдину пришлось бы думать не только гораздо больше, чем сюцаю, – бедняга мог бы вообще остаться без награды. А если бы список дракона включал в себя три дюжины самых типичных и в силу этого исключаемых желаний, простолюдину не оставалось бы другого выхода, кроме как просить человека образованного и знающего пожелать вместо себя.

Решение Лесного Брата

Невежда и мудрец не только затрачивают разное время, они и размышляют в это время о разном. Невежда размышляет (если это можно так назвать) о приятных сочетаниях слов, за которыми скрываются неведомые ему в действительности сущности. Ему даже не приходит в голову элементарное соображение, что попросить всемогущую силу, например о бессмертии, не уточнив для себя, как понимают бессмертие там, это, по меньшей мере, неосмотрительный шаг. Неосмотрительное желание, будучи исполненным, может оказаться неотличимым от проклятия.

Мудрец обязательно задумается о подвохе: почему волшебный исполнитель непременно требует высказать желание, а не просто его пожелать? Ведь для обладающего всемогуществом требование «сказать» является совершенно излишним, если только оно не имеет в виду испытание.

Недалекому человеку невдомек то, что очевидно для привыкших к размышлениям. Например, что «захотеть» и «сказать, что именно ты хочешь» далеко не одно и то же. Вот почему человек обычно хочет того, чего хочется, а говорит то, что говорится. Неудивительно, что, пробегая в уме эти и другие превратности, благородный муж затрачивает больше времени. Причем заметим, что речь идет всего лишь об игре, о предположительной ситуации. Если бы и в самом деле пришлось держать ответ перед волшебной силой, тогда мудрые среди людей скорее всего вообще отказались бы от выбора. Философ, обдумав предложение, должен был бы сказать странную, совсем не философскую вещь. Он должен был бы сказать: «Ты победила, рыба…» Наверное поэтому и в китайских легендах, и в тех сказках, что рассказывают чужестранцы, перед волшебной рыбой предстает человек не ахти какого ума. Умом такой человек подобен младенцу, и потому как младенец бесстрашен. Можно предположить, что когда-то драконы обращались и к мудрым, но убедившись в бесполезности предложения, сосредоточили свой соблазн на дураках.

Решение Бао Ба

В задаче содержится слишком невероятное допущение. В действительности мудрый потратит меньше времени на выбор заветных желаний по той простой причине, что вообще не станет об этом размышлять. Примерять на себя сказку о трех желаниях, значит уподобиться детям, которые любят спрашивать друг у друга: какой цвет тебе больше нравится, красный или синий? Нередко и женщины коротают время таким образом. Но сюцай, руководствуясь хотя бы вкусом, не позволит вовлечь себя в столь бессмысленное занятие. Умный человек на вопрос: «Какие заветные желания ты поведал бы дракону?» – мог бы ответить так:

– Зачем мне дракон? Мое заветное желание можешь исполнить и ты.

– То есть как это?

– Очень просто. Ведь это желание состоит в том, чтобы меня избавили от глупых вопросов.

Возможно, что вежливость не позволит поступить подобным образом. Но уж точно человек, обладающий вкусом, не спросит в ответ: «А каковы твои три желания?» Этим он вызовет разочарование, но зато отобьет охоту заводить с ним подобные разговоры.

23. Язык птиц

Император Чжоу призвал к себе Кан Шэна, знавшего множество языков. Желая ознакомиться с искусством Кан Шэна подробнее, Сын Неба спросил, сколько времени требуется, чтобы выучить новый язык. Кан Шэн ответил, что за последние годы ему не встречался язык, изучение которого требовало бы более месяца. Император велел привести двух дикарей, пойманных в отдаленных горах Юго-Востока и осведомился у Кан Шэна, известен ли ему их язык. Вслушавшись в речь варваров, Кан Шэн ответил отрицательно, но добавил, что, беседуя с ними, он мог бы изучить их язык за две недели, и испросил у императора такую возможность. Через две недели Кан Шэн уже свободно беседовал с дикарями, в чем могли убедиться все придворные.

Сын Неба был весьма обрадован и обратился к знатоку языков с такой речью:

– Я вижу, уважаемый сюцай, что ты прекрасно справился с задачей. Но коль скоро речь диких людей не составила для тебя затруднения, можно надеяться, что и язык птиц окажется тебе по силам. У меня в вольере живут две канарейки: они часто о чем-то щебечут друг с другом. По правде говоря, мне очень хотелось бы знать, о чем они разговаривают, и я хотел бы передать им привет. Мог ли ты это для меня сделать?

Кан Шэн в смущении сказал, что такое ему не по силам. Тогда император спросил:

– Значит ли это, что язык канареек сложнее любого человеческого языка?

Однако Кан Шэн не смог ответить и на этот вопрос.

ТРЕБУЕТСЯ разрешить затруднение Кан Шэна и дать ответ, в чем тут дело.

Решение Хэ Цзая

Отнюдь не все, знающие множество языков, разбираются в природе языка самого по себе. Если бы Кан Шэн действительно постиг суть человеческой речи, он мог бы ответить Сыну Неба так:

– Язык птиц не сложнее человеческих языков и не легче ни одного из них. Дело в том, что само словосочетание «язык птиц» мы используем в переносном смысле, как это вообще свойственно человеческой речи. Мы говорим «свет истины», «огонь желания», но не требуем использовать огонь желания для приготовления пищи или сжигания груды мусора. Птичий щебет мы называем языком птиц примерно в том же смысле – подобно детям, играющим в продавцов и покупателей и называющим черепицы деньгами.

Следовательно, изучить язык птиц – если только правильно понимать обозначаемую этим словосочетанием реальность – не так уж и сложно. Для этого вовсе не нужно владеть действительно редким искусством, которым владеет Кан Шэн. Язык птиц – явление той же природы, что и повадки тигра. Опытный охотник, зная повадки этого хищника, может поймать его, а птицелов, зная язык птиц (возможно лучше, чем сами птицы), может заманить их в силки и даже научить звукам человеческой речи.

Решение Кэ Тяня

Растерянность Кан Шэна все-таки выдает в нем человека ограниченного. Легко схватывая грамматику и значение слов во многих языках, этот знаток не уловил юмора, не понял изящной шутки императора. Прояви Кан Шэн больше тонкости, он мог бы внести свежую веселую ноту в дворцовый ритуал. Если бы Кан Шэн подошел к вольеру с канарейками, свистнул им, а затем, вернувшись к императорскому трону, сказал бы: «Я передал канарейкам привет от вас, и в ответ они шлют нижайший поклон и пожелание тысячелетнего царствования», он наверняка вызвал бы довольную улыбку Сына Неба и, как следствие, веселый смех всех присутствующих на приеме. Вообще-то задача допускает двоякое решение. Возможно, Кан Шэн и в самом деле не отличался большим умом или был трусоват; ведь если бы с предложением выучить язык птиц к нему обратился кто-нибудь из коллег, Кан Шэн наверняка перевел бы все в шутку. Так же он поступил бы и с первым встречным. Но робость перед Сыном Неба заставила его предположить, что император может быть глуп своей собственной императорской глупостью, непростительной для других людей. Второе возможное решение состоит в том, что Кан Шэн, напротив, просчитал все имеющиеся варианты и пришел к выводу, что Сын Неба хочет, чтобы он, Кан Шэн, попал впросак, и исполнил это гипотетическое желание.

24. Чему учиться?

Издревле государственные чиновники нашей страны сдают экзамены на получение и подтверждение права занимать свою должность. Во время этих испытаний проверяются знания по стихосложению, истории, церемониалу и искусству рассуждения. В разные периоды истории отдельные княжества и вся Поднебесная пытались изменить список экзаменов, вводя дисциплины, которые, по мнению реформаторов, смогли бы лучше определить пригодность к участию в управлении государством. Вводились экзамены по искусству расчетов, описанию земель, полей и рек и другие практические дисциплины.

Но ни разу посредством нововведений не удавалось добиться лучшего управления и вскоре приходилось возвращаться к привычной схеме. ТРЕБУЕТСЯ объяснить причину неудач реформаторов.

Классическое решение

Намерения реформаторов понять нетрудно: им хотелось привлечь к управлению чиновников, которые лучше разбирались бы в текущих земных делах. Всякий раз логика была такова: организацию того или иного дела должен возглавлять специалист в этом деле, досконально разбирающийся во всех тонкостях.

Но ошибка в том, что власть, закон и управление не являются сугубо земными делами, и когда подданные обращаются к власти, они делают это не потому, что им не хватает специальных знаний и умений. Доверие и уважение к власти, которое испытывает подданный (если он его испытывает), объясняется не тем, что власть имущие осведомлены относительно ремесел, торговых дел или даже относительно уловок тех, кто пытается обойти закон. Причиной уважения к власти является ощущаемая каждым подданным ее близость к небесным установлениям. Если же такой близости не ощущается, чиновникам не поможет никакая осведомленность относительно хитросплетений всех земных дел.

Знатоком уловок мнит себя каждый, многих признают обладателями полезных знаний. Однако над этими людьми не сияет знамение небес, по которому безошибочно распознается право властвовать. Кроме того, осуществляющему власть нет необходимости вдаваться в практические вопросы, касающиеся, например, разведения коней или искусства строительства плотин. Эти знания, быть может, не помешают высшим чиновникам Поднебесной, но ничем существенным не помогут: ведь всегда можно обратиться к специалистам, чьи земные умения вызывают заслуженное уважение, но все же не нуждаются в санкции небес.

Преимущества испытаний, включенных в традиционный канон, как раз в том, что они требуют обнаружения знаний, наиболее близких к небесной стороне управления, – вот почему, перебрав многие способы отбора чиновников, наша страна так и не нашла лучшего, чем этот.

Решение Бао Ба

Причины того, что все попытки реформировать экзаменационную практику отбора лучших не увенчались успехом (хотя и были продиктованы вполне здравыми соображениями), состоят в следующем. Чиновники всегда сдавали дисциплины, знание которых было уделом благородного мужа и предметом его заботы. Прошедший испытания получал тем самым подтверждение высокого статуса, традиционно желанного для всех носителей образованности. Претенденту на государственную должность, прошедшему строгий отбор, становилось понятным содержание размышлений ученых мужей, стихосложение и каллиграфия также не были ему чужды. Возможно, в практике управления все эти вещи не находили никакого применения, однако их было достаточно как для самоуважения, так и для почтения окружающих.

Предположим, что успешно сданные экзамены по более практичным предметам действительно помогают выявить людей деловых и инициативных, досконально разбирающихся в насущных вопросах управления. Такое предположение весьма сомнительно, но все же примем его. Возможно, что подобным людям удастся ускорить естественный ход вещей, но тут же, разумеется, встает вопрос: за счет чего? Опыт реформ показал, что в этом случае собрание благородных мужей, существующее в каждом уезде и даже в каждом городке, перестает видеть в правителе человека своего круга, подтвердившего свое превосходство и, что не менее важно, продемонстрировавшего долю везения, показавшего, что судьба на его стороне. Недоверие и отчуждение лучших сводят на нет и без того сомнительные преимущества дотошности и расторопности. Опыт показал также, что и сами чиновники не чувствуют в таких случаях надлежащей уверенности, необходимой для того, чтобы вершить власть. Им приходится все время доказывать свое право править, откуда проистекают импульсивность, пристрастия и обиды, совершенно неподобающие ставленникам Сына Неба.

Такова причина провала реформ и возвраТак традиционной схеме выбора достойных и пригодных. Для успеха реформ следовало бы прежде изменить круг знаний и предпочтений обычного сюцая, а это может сделать только время и вытекающий из него естественный ход вещей.

25. Куриная гузка

В эпоху Борющихся Царств, княжество Лиань, расположенное на Юго-Востоке, включало в себя пятьдесят тысяч жителей и более десятка племен. Племена сохраняли верность центральному правительству, пользуясь теми же правами, что и подданные китайцы. Исключение составляла народность мео, никак не желавшая жить мирно и постоянно поднимавшая мятежи. В конце концов правитель княжества созвал самых известных ученых и поручил им выяснить причины враждебности мео. После долгих совещаний ученые пришли к следующему выводу: все дело в том, что китайский глагол «фу» (что значит «подойди») на языке мео означает куриную гузку и является крайне обидным прозвищем. Ничего удивительно, что это очень распространенное слово воспринимается людьми мео как оскорбление.

Правитель счел вывод советников убедительным и в соответствии с их рекомендацией издал специальный указ, запрещающий китайцам употреблять слово «фу» в присутствии мео. В этих случаях предписывалось использовать синонимы, например, глагол «приблизься», – нарушителей ждало серьезное наказание.

Закон вступил в силу и вскоре появились первые наказанные за его нарушение. Их пример возымел действие, однако народность мео, несмотря на сделанную уступку, отнюдь не стала более законопослушной – мятежи продолжались. Более того, вскоре народ взбунтовался, гвардия встала на его сторону и правитель был свергнут и убит. Толпа забросала его труп куриными жопками.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, почему решение правителя княжества привело к таким последствиям и в чем причина его ошибки?

Решение Хэ Цзая

Последователи дао всегда подчеркивали: в делах управления государством не существует ни одного решения, которое было бы верным само по себе, безотносительно к обстоятельствам, – хотя и существуют верные принципы, которых следует придерживаться. Правильность решения зависит от времени: то, что способствовало миру вчера, может стать причиной смуты сегодня, сопутствующие обстоятельства обязательно требуют внесения поправки, в противном случае возможная польза обернется вредом.

Мы не знаем важных обстоятельств, сопутствовавших решению, которое принял правитель княжества Лиань, следовательно, можем сказать лишь то, что и он не знал или не учел точного расклада обстоятельств. Действия правителя свидетельствовали о готовности пойти навстречу маленькому, но свободолюбивому народу, но в соответствии с общими принципами подобным действиям должно предшествовать решительное применение военной силы, чтобы указ правителя воспринимался не как вынужденная уступка, всегда кажущаяся недостаточной тем, кому уступают, а как благодеяние, вызывающее чувство благодарности.

Решение Ле Линя

Многие властители в Поднебесной совершали ту же ошибку, что и правитель княжества Лиань. Ведь нередко кажется, что если положение дел можно исправить сменой имен, то именно так и следует поступить, поскольку такой путь представляется самым простым и бескровным. Но порядок слов не отделен от порядка мыслей, а тот, в свою очередь, от порядка поступков – вот почему столь трудно предугадать масштабы сумятицы, вызванные принудительной заменой одного-единственного слова. Именно стремление обойтись малой кровью нередко оборачивалось кровопролитием вселенского масштаба. Ибо несправедливый поступок вредит тем, против кого он направлен, и справедливое наказание возмещает ущерб, причиненный порядку вещей. Несправедливость в речи, напротив, задевает всех и наказание несет каждый, вынужденный подчиняться несправедливости.

Решение Бо, Познавшего горечь

Своими действиями правитель княжества Лиань продемонстрировал полную непригодность к исполнению столь высокой миссии. Горе-правитель решил ублажить чужих, тех, кто не имел доброй воли к повиновению и подчинялся исключительно силе, исходя из того, что свои поймут, простят и перетерпят. Между тем нет ничего важнее сохранения единства народа, и нет ничего печальнее зрелища страны, жители которой озабочены лишь тем, как бы кого не обидеть. Такое царство не устоит: самоунижение, добровольно принятое еще до того, как тебя унизят, есть верный знак гибели.

Одно дело снисходительность силы, и совсем другое – малодушие слабости. Результат этого малодушия один – чужие не оценят, свои не простят, никаких других результатов мы не сможем найти в истории. Поэтому конец правителя абсолютно закономерен, также как и «посмертные почести», оказанные ему народом.

26. Общая причина

Лян, могущественный наместник северных провинций и благородный муж, всю жизнь пополнявший сокровищницу знаний, однажды пожелал получить ответ на вопрос, существует ли общая причина для следующих четырех явлений:

1) когда плачет ребенок;

2) когда штормит море;

3) когда свирепствует дракон;

4) когда Сын Неба обличает и казнит изменника.

Тому, кто сумеет указать на истинную общую причину всего перечисленного, была обещана награда, а называющего заведомо ложную причину, правитель распорядился наказать бамбуковыми палками.

На следующий же день у дворца наместника выстроилась очередь из наставников и прочих мудрецов, принадлежащих к разным школам. Первый, попавший на прием, войдя в палаты не стал терять времени и сразу же провозгласил: общей и истинной причинной всех перечисленных явлений служит дао. Сказавши так, мудрый наставник умолк и замер в ожидании награды. Но Лян спросил его: подходит ли дао в качестве общей причины не только для перечисленных случаев, но и для четырех случаев, им противоположных:

1) когда ребенок улыбается;

2) когда море успокаивается;

3) когда дракон спит;

4) когда Сын Неба играет в шахматы со своим советником.

Соискатель награды не задумываясь ответил, что указанная им причина подходит и для этих случаев.

– Тогда она не подходит мне, – разочарованно сказал наместник Лян и велел наказать самозванца должным образом.

Узнав об этом, очередь претендентов на награду быстро растаяла. Время от времени знатоки вопроса являлись во дворец наместника, но всякий раз объявляемая ими единая причина не казалась Ляну убедительной. Лян больше уже не наказывал неудачников, но в целом был глубоко разочарован.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, имеет ли задача решение? Существует ли причина, общая для всех четырех случаев, но не настолько общая, чтобы быть причиной и их противоположностей, и если существует, то какова она?

Классическое решение

Если исходить из того, что в мире нет беспричинных событий, следует признать, что и плач ребенка, и шторм на море, и ярость дракона и гнев императора всегда вызваны определенной причиной. Но отнюдь не всегда одной и той же. Может случиться так, что причина окажется общей, это, однако, будет делом случая. А дело случая, в отличие от самого случая, не является определенным событием, и поэтому причины не имеет. Дело случая есть беспричинная причина всех причин.

Итак, каждое из явлений, упомянутое наместником Ляном, может быть вызвано множеством причин – их список вообще не ограничен. Среди них есть и такие, которые могли бы вызвать все четыре следствия одновременно, но при этом они могли бы оказаться и причинами одного из противоположных явлений.

Что же, будет ли честный ответ наместнику таким: господин Лян, единой причины упомянутых вами явлений не существует? Если мы представим эти события однажды случившимися, они вполне могут иметь общее им всем предшествие. Однако это предшествие не будет общей причиной, ведь если воспроизведем его снова, то последствия могут оказаться иными, в том числе и противоположными.

Тем не менее этот ответ следует все же дополнить, заметив следующее: «В каком-то смысле, изгнанный вами даос, указавший на дао, был прав. Ему следовало лишь пояснить, что дао не является еще и причиной каждого отдельного события, оно есть причина самих причин».

И по ту и по эту сторону небес дао выделяет из смутности происходящего отдельность событий, а затем связывает или позволяет связывать эти события причинной связью, чтобы смутность хаоса не втянула их обратно. Сосредоточившись и приглядевшись, человек способен увидеть, где и каким образом связаны между собой два явления, но если речь идет сразу о множестве событий, тем более удаленных друг от друга, смертному редко удается уловить их взаимосвязь, ибо он теряется во множестве переплетений.

Из этой ситуации существует двоякий выход. Если окинуть картину происходящего едином взором, оставив в стороне хитросплетения, можно увидеть всеохватывающее присутствие дао, к которому причастны все события, но не так как лошади, связанные в упряжку, а как узоры на холсте, возникающие благодаря тому, что холст имеет основу и уток.

Если же сосредоточить взор на каком-нибудь отдельном участке взаимосвязи вещей, возникает иная картина, напоминающая связку опытных путешественников, восходящих на вершину снежной горы. В принципе, описать эту связку можно и так: «Ребенок плачет, потому что штормит море, штормящее потому, что гневается Дракон, который гневается, потому что Сын Неба изобличает и казнит изменника…» События неразрывно шествуют в одной связке, которая тут же распадется или обрушится, если одно из них «повернет назад», то есть изменится на противоположное.

Решение наставника Лю

Общей причины для перечисленных наместником Севера происшествий не существует, – но зато она существует для их противоположностей. Улыбка младенца, спокойствие моря, сон дракона, император Поднебесной, играющий в шахматы, – во всех перечисленных случаях сущее пребывает в своей самодостаточности. Никакое внешнее колебание не в состоянии нарушить поступь внутреннего, если внутреннее не отвлекается от себя самого и не откликается на первый попавшийся повод. Такое бытие, защищенное от причинения извне, определяется своей собственной причиной – единственной в своем одиночестве и в этом смысле единой для всего самодостаточного.

Но распря, царящая вокруг, способна открыть доступ внешнему, и тогда вторгающиеся извне силы стремятся перепричинить покоящееся в себе сущее – чаще всего это означает причинить горе, несчастье, беду, внести сумятицу, ибо таковы основные виды причинения извне.

И младенец, и море, и дракон, и Сын Неба столкнулись с различными формами внешнего вмешательства – все они лишились самодостаточности, и это обстоятельство тоже можно назвать общей причиной их участи.

27. Примета господина

В эпоху Борющихся Царств много людей погибло в Поднебесной. Тяжело приходилось всем – и купцам, и простолюдинам, и странствующим мудрецам. Но самая тяжелая участь выпала на долю знати: аристократия истреблялась целыми семьями – неудивительно, что встал вопрос о мерах предосторожности, направленных на то, чтобы при случае скрыть свое происхождение.

Властитель княжества Е повелел своим военачальникам научиться в случае необходимости растворяться среди простых солдат. Полководец Ши Коу в соответствии с этим распоряжением провел войсковые учения, в ходе которых он в облачении простого солдата влился в группу пехотинцев из трех десятков человек.

Следовало проверить, легко ли будет обнаружить генерала среди простолюдинов и младших командиров. Для проверки был призван странствующий монах, о котором говорили как о человеке знающем и многое повидавшем. Монах прошелся среди воинов, задал каждому несколько коротких вопросов, после чего без колебаний указал на Ши Коу – к немалому удивлению полководца. Разумеется, Ши Коу пожелал узнать, в чем же состояла его ошибка.

– Моя одежда ничем не отличается от одеяния всех прочих. В походах лицо мое стало обветренным и загорелым, волосы пыльными, а шрамы на лице не отличались от тех, какие есть едва ли не у каждого солдата. Как же ты, монах, смог без особых затруднений распознать во мне военачальника?

Монах грустно улыбнулся и, приблизившись к Ши Коу прошептал ему несколько слов.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, какими могли быть слова, сказанные монахом и чего не учел военачальник Ши Коу?

Решение Отвернувшегося от милости

Монах, поскольку он был человеком наблюдательным и многое повидавшим, вполне мог сказать полководцу следующее:

– Загар, одежда, шрамы и все подобные вещи суть общие приметы войны, но не особые приметы воина. Есть более надежный знак принадлежности к высшему сословию. Обычное дело, когда господин не договаривает до конца свои фразы, ибо он, во-первых, привык повелевать, а во-вторых, привык, чтобы его понимали с полуслова. Поговорив с тобой не более минуты, я сразу понял, что ты – господин.

Решение Кэ Тяня

Не столь важно, что сказал странствующий монах Ши Коу, поскольку человек, потративший столько времени на распознание господина, явным образом лишен не только мудрости, но и элементарной наблюдательности. Беседовать с каждым в присутствии настоящего господина – верх нелепости, это все равно, что угадывать, в какой руке зажат горящий уголек, дожидаясь запаха паленого мяса.

Ибо мир устроен так, что безошибочно и неизменно отличать истину от лжи не способен никто из смертных. Распознавать мудрость исключительно по ее внешним приметам едва ли рискнули бы даже бессмертные. Но для того чтобы, не теряя времени, отличить человека, наделенного благородством и отвагой, от простолюдина, лишенного этих качеств, хватит обычных человеческих чувств, простого здравого смысла. Монаху достаточно было присмотреться к взглядам окружающих, если уж он неспособен уловить взгляд Небес, и его задача была бы решена.

Но это значит, что затея властителя княжества Е была изначально пустой. Легко затеряться среди прочих может лишь тот, кто и не был господином по природе своей – в таком случае жалеть о его гибели следует не больше, чем о гибели любого солдата.

28. Шитень

Начальник канцелярии уезда Чанша задумал назначить нового смотрителя налоговой палаты. Вызвав на аудиенцию нескольких претендентов и проведя беседу с каждым из них, глава канцелярии решил остановить свой выбор на чиновнике по имени Ван Хо, который показался ему человеком опытным, знающим дело и сведущим в вопросах, относящихся к классическому образованию. Однако, прежде чем объявить о своем решении, начальник канцелярии счел нужным обратиться к советнику Бэ, дабы услышать его мнение.

Бэ сказал, что не считает возможным доверить должность Ван Хо. Удивленный начальник тут же спросил:

– Разве ты не слышал ответов этого Вана, и разве они не были самыми лучшими, наиболее разумными из того, что говорили прочие чиновники?

Бэ, немного призадумавшись, ответил:

– Ответы действительно были таковыми, и упрекать Ван Хо в незнании или нерадении нет никаких оснований. Однако, господин мой, будь его знания даже равными знаниям самого Гуна, я все же посоветовал бы вам держать такого человека подальше. Дело в том, что Ван – шитень[в буквальном переводе – “отпугивающий удачу”].

Тут начальник канцелярии раздраженно прервал советника:

– Не ожидал, Бэ, услышать от тебя речи, свойственные скорее простолюдину, нежели сюцаю.

Тогда советник испросил позволения задать вопрос самому Вану в присутствии начальника канцелярии. Начальник согласился, и Ван Хо вызвали снова. Советник Бэ обратился к нему со следующим вопросом:

– Ответьте, уважаемый Ван Хо, отчего это при всех ваших знаниях и способностях, при всем том опыте, который вы приобрели, вам так и не нашлось подобающей должности ни в одном из городов Поднебесной?

Ван без каких-либо колебаний, но с видимой грустью ответил:

– Все дело в том, господин, что слишком многие люди преисполнены предрассудков и пустых страхов. Иные внимательно выслушивали меня и только качали головой. Но большинство не давало себе труда даже выслушать толком: они просто заявляли, что я – шитень… Вот в чем причина моего весьма скромного положения.

Выслушав эти слова, начальник канцелярии задумался. Принятое решение уже не показалось ему столь очевидным.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, какое решение должен в данном случае принять мудрый правитель. И в чем, собственно, причина отказа Вану?

Решение Ляна Безбородого

Мудрый правитель не станет прислушиваться к басням, которыми руководствуется молва. Если бы от этих предрассудков была хоть какая-то реальная польза, во главе всех канцелярий Поднебесной стояли бы не обладатели классического знания, а знатоки народных поверий. Допустим даже, что некоторые люди и впрямь обладают способностью притягивать к себе несчастья. Предположим также, что мы способны определить таких людей с точки зрения их универсальной непригодности. И в этом случае, однако, остаются два вопроса.

Во-первых, человек, сетующий на свою неудачу, зачастую просто не подозревает, как ему на самом деле повезло.

Во-вторых, почему бы не допустить, что человек, склонный притягивать к себе беду, способен служить хорошим громоотводом для окружающих, и в этом качестве может оказаться весьма полезным?

Последовательно отсеивать нерадивых, заносчивых, невежественных, – вот удел мудрого правителя. Весьма нелегкий, между прочим, удел. Напротив, выискивать, кто же из них шитень, – это верный способ погубить дело и, кстати, весьма распространенная практика в разборках воров и мошенников. Стоит ли государственному человеку уподобляться подобной братии?

Так что начальнику канцелярии есть о чем подумать – но не столько в отношении Ван Хо, сколько в отношении советника Бэ.

Решение Кэ Тяня

Каждый знает или, по крайней мере, подозревает, что удача выпадает не по заслугам, но и не по чистому случаю; тем не менее законов, по которым выпадает удача, в точности не знает никто. В самом деле, кому не доводилось встречать людей, явно обойденных удачей и сверх меры наделенных злосчастьем – при том что никаких видимых причин для подобной участи нет?

Отрицать очевидное было бы нелепо, но мы стараемся не придавать значения этому обстоятельству, поскольку не можем найти для него никаких объяснений. Сам Ван на откровенный вопрос советника ответил столь же откровенно, поставив начальника канцелярии в трудное положение. Не будем подвергать сомнению благородство высокопоставленного чиновника, но ситуация, с которой он столкнулся, действительно не допускает идеального решения.

Глава уездной канцелярии выдвинул требования, одинаковые для всех претендентов, подобное регулярно происходит и на государственных экзаменах, с помощью которых и отбираются чиновники для всей страны. Отказать Вану в должности – значит поставить этот принцип под сомнение. Начальник канцелярии, кроме того, понимает, что Ван Хо нисколько не повинен в своей участи: наверняка он всякий раз прикладывал старания и пытался добросовестно делать порученное ему дело, но результат всякий раз был один и тот же. Следовательно, вопрос о невиновности Вана решен, но как быть дальше? Ведь начальник отвечает за деятельность своей канцелярии и может ли он решится на то, чтобы противодействовать непонятной воле небес? В конце концов ведь и заболевшие лихорадкой неповинны в своей болезни, но от этого они не менее опасны для окружающих…

Какое же решение следует принять в этом случае мудрому правителю? Неудачи и несчастья, сопровождающие Вана на протяжении всей его деятельности, по меньшей мере, указывают на то, что этот человек находится не на своем месте. Не исключено, что если бы Ван Хо не сопротивлялся судьбе с упорством, достойным лучшего применения, сам естественный ход вещей привел бы его к художникам, поэтам или магам – словом, туда, где его необычные способности вместо беды могли бы принести неожиданную удачу. Во всяком случае, ясно, что налоговая палата расположена крайне далеко от подобного места, на это мудрый правитель и должен был указать Вану.

Отсюда, между прочим, вытекает одно важное следствие, касающееся управления делами в Поднебесной. Раз уж государству не суждено избавиться от интриганов – для них всегда отыщется место, пока в Срединной империи останется хоть одна канцелярия, следует, по крайней мере, избавить аппарат управления от всех шитеней. Это не приведет страну к процветанию, но дела, несомненно, пойдут лучше, поскольку исчезнут препятствия естественному ходу вещей.

29. Ложь, истина, весы

Динь, один из первых чаньских монахов в Поднебесной, в отличие от прочих своих собратьев, охотно занимался с учениками. Метод же отбора у него был следующий. Когда набиралась группа желающих шествовать путем Будды, Динь предлагал им два шарика, одинакового размера и цвета, но существенно разнящихся по весу. Один шарик был намного тяжелее другого. Каждый из желающих стать учеником должен был взять их в руки и ответить на простой вопрос: какой из шариков больше подходит для того, чтобы символизировать истину, а какой – ложь. В зависимости от ответа, Динь либо оставлял ученика, либо отправлял домой.

Несмотря на простоту испытания, предание ничего не говорит о том, какой же ответ был правильным. На этот вопрос и ТРЕБУЕТСЯ ответить.

Решение Мо Чи

Множество доводов указывает на то, что легка ложь. Если мы обратимся к практике базарных торговцев, мы увидим, что обман очень часто состоит именно в облегчении покупки: весы, если они настроены как инструмент лжи, выдают легкое за более весомое. И повсюду, где распространяется ложь, она облегчает монету, покупку, службу, беседу, да и саму добродетель. Зачастую человек способен лгать легко, не задумываясь, почти невинно, как лгут малые дети… Но даже если он лжет изобретательно, как закоренелый обманщик, это все равно означает, что он не затрудняет себя истиной.

Так уж устроен наш мир, что ложь в нем легка и естественна, а истина, напротив, трудна и не каждому по силам. Стало быть, идти путем лжи это прежде всего значит идти легким путем, выбирать облегченную участь, выбирать легкие шарики. Вот монах Динь и предоставлял следовать своим путем каждому, выбравшему легкий шарик, – тот же, кто выбирал тяжелый, мог последовать по трудному пути вместе с учителем.

Классическое решение

Если исходить из того, что истина весома, или, лучше сказать, полновесна, то следует, конечно, остановить свой выбор на тяжелом шарике. Но это будет всего лишь поверхностное обобщение: такой ответ пригоден скорее для детских загадок, чем для ответственного выбора.

Да, бывает, что солгать проще всего, особенно когда истина кажется слишком тяжкой. И человек лжет, чтобы облегчить себе задачу, но не находит подлинной легкости. Ложь имеет свойство накапливаться и разъедать все сочленения, на которых она оседает, будь то сочленения вещей, мыслей или человеческих отношений. И столь легкая на первый взгляд ложь, впоследствии отягощает жизнь, а порой делает ее невыносимой. Многим знакомо облегчение, наступающее после того, как наконец сказана правда, – словно бы падает с души тяжелый камень, который неизвестно зачем приходилось носить с собой. И мы всякий раз обнаруживаем, что придерживаться правды проще и легче всего, но всякий раз обнаруживаем это с удивлением. Следовательно, утверждение «ложь легка» есть результат поспешности и непродуманности. Ложь только кажется легкой, равно как и истина лишь кажется трудной, «тяжелой»; в действительности же дело обстоит с точностью до наоборот.

Поэтому претендент, преодолевший поверхностные соображения и выбравший легкий шарик в качестве символа истины, может быть оставлен в учениках, ибо первое испытание он прошел успешно.

Решение наставника Лю

Выбирающий тот или иной шарик может руководствоваться самыми различными соображениями. Он может углубиться в символические сопоставления, наделяя «легкость» и «тяжесть» свойствами понятий, используемых для оценки добродетели или познания, ведь точно так же мы поступаем с «правым» и «левым». Не исключено, что соискатели, желающие стать учениками Диня, примутся гадать, какого именно ответа ожидает от них учитель и сделают свой выбор в соответствии с этими предполагаемыми ожиданиями… Вероятность того, что выбор, совершенный наугад, окажется верным, составляет ровно половину – и ясно, что такое положение дел не могло устраивать чаньского наставника. Именно поэтому Динь, похоже, не обращал особого внимания на протянутый ему шарик: он требовал непременно мотивировать выбор.

Нет сомнений, что среди учеников монаха оказывались и те, кто предпочел легкий шарик, и те, кто выбрал тяжелый, ведь суть дела состояла в аргументации, в умении рассуждать. По этой же причине история и не сохранила сведений, каким же был «правильный выбор».

30. Потерявший свое лицо

Му, учитель каллиграфии из Фацзаня, пользовался уважением в родном городе. Состоятельные родители охотно доверяли ему обучение своих детей, а знатоки каллиграфии ценили его работы и высоко отзывались о методах обучения Му. Однако все изменилось после одного злополучного дня. В этот день Му, прежде пренебрегавший вином даже по праздникам, по непонятным причинам напился, учинил погром в своей мастерской, бродил по городу полуодетым и в довершение всего упал в реку, так что его пришлось спасать.

На следующее утро Му принес извинения всем, кого он обидел или мог обидеть (ибо событий печального дня учитель в точности не помнил). Скорбь и отчаяние Му просто не поддавались описанию.

Однако раскаяние ему не помогло. Знакомые стали чураться Му, и на городские торжества он уже больше не получал приглашений. Каллиграф попытался вести прежнюю размеренную жизнь, предаваясь трудам даже с большим рвением; он удвоил усилия по воспитанию детей и обучению учеников секретам мастерства. Но ученики спешно стали покидать учителя, работы Му покупали теперь в основном заезжие чиновники, а глаза двух старших дочерей каждый вечер были красны от слез. Знатоки каллиграфии, прежде ценившие работы Му, теперь только пожимали плечами, недоумевая, что же они могли в них найти. И вот минуло три года с того рокового дня, но проступок бедняги Му не забыли, дела его шли все хуже, и каллиграф пребывал в отчаянии.

Тогда Му решился на необычный шаг. Он нашел в городе еще двух людей, оказавшихся в сходном положении. Это был чиновник, одолживший однажды казенные деньги попавшему в беду другу и не сумевший вовремя расплатиться с казной, и отец семейства, воспрепятствовавший свадьбе своей дочери с недостойным человеком, после чего та покончила жизнь самоубийством. Собравшись втроем, новоявленные друзья решили составить прошение императору, каковое Му и переписал своим каллиграфическим почерком в стиле «ху-энь тянь» [«взывая к милости небес»].

Содержание петиции сводилось к следующему:

«Всемилостливый Сын Неба! Ваши недостойные слуги из Фацзяня в разное время и еще не зная друг друга совершили позорный поступок. Для каждого из нас он был единственным в жизни. И хотя закон не имеет ни к кому из нас претензий, вся наша последующая жизнь стала невыносимой: горожане избегают нас как зачумленных, родственники горестно вздыхают, а дети стыдятся. Даже последний бродяга, ночующий на рынке, может время от времени услышать приветливое слово – мы же и этого лишены.

Мы взываем к Вам, всемилостливый, с последней надеждой. Мы знаем, что по случаю праздников вы иногда даруете прощение несостоятельным должникам, смягчаете участь осужденных, пребывающих в тюрьмах. Мы прилагаем к петиции подлинные истории наших жизней и умоляем о специальном указе, предписывающем горожанам простить нас. Никто ведь не сможет противиться воле Сына Неба, и этим указом вы обретете самых преданных подданных».

Друзья подписались и отправили прошения по инстанциям государственной рассылки, однако дальнейшая его судьба нам неизвестна.

ТРЕБУЕТСЯ решить, должна ли императорская канцелярия, а возможно и сам Сын Неба, удостоить это прошение ответом, и если да, то каким мог бы быть справедливый ответ?

Решение Ца Дэна

Му, потерявший свое лицо, достоин одновременно осуждения и сожаления. Причем, скорее всего, сожаление выскажут большинство ознакомившихся с этой историей, а осуждение лишь те, кто ознакомился с ней внимательно и вник в суть дела. Поначалу случившееся с каллиграфом Му вообще может показаться сплошной несправедливостью, совершенно незаслуженной участью. Всего лишь единожды, будучи в пьяном состоянии, Му натворил дел, которых хватило на всю дальнейшую жизнь. Разве он не заслуживает снисхождения, а может даже и полного прощения? Ведь, как пишут друзья по несчастью в своей петиции, на снисхождение вправе рассчитывать и неприкаянные бродяги и осужденные по суду.

Вспомним, однако, чеканные слова Конфуция: человек благородный способен уронить свое достоинство, но человек низкий все равно не способен поднять его. Именно поэтому уронивший свое высокое достоинство человек (сю-цай) вызывает совсем другое к себе отношение, чем тот, кто никогда и не претендовал ни на что подобное. Будь учитель каллиграфии мелким лавочником или бесшабашным подмастерьем, предающемся разгулу по поводу и без повода, эта история нисколько ему не повредила бы, не исключено, что горожане с доброй усмешкой вспоминали бы о его проделках.

Но Му был сюцаем и обладал соответствующей репутацией высоконравственного человека. Причем эта репутация принадлежала не только ему, она была объективной ценностью, достоянием всего города. Каллиграф щедро пользовался плодами своего положения, извлекая подобающий ему почет и лестные оценки окружающих, которые, безусловно, считались с его мнением. И вот Му уронил в грязь сокровище – то, что следовало беречь как зеницу ока. Эталон, вывалянный в грязи, пришел в полную негодность: как же теперь соизмерять с ним свои суждения и поступки? Тень была брошена и на прошлые добродетельные деяния, и не только на деяния одного Му, а и всех причастных к этому же эталону. Пострадала, следовательно, и сама добродетель в ее живой действительности – неудивительно, что жители Фуцзяня с таким осуждением отнеслись к случившемуся и к виновнику случившегося.

Нет ничего странного, если учителя Му осуждал даже тот, кто при случае мог прикарманить плохо лежащую вещь. И тот, кто был весьма далек от трезвого образа жизни. Ибо даже простолюдин, не обладающий даром универсального логического мышления, все же в глубине души знает про себя: будь мне доверено такое сокровище, я приложил бы все силы, чтобы не обронить его… Так что, если отчаяние Му вполне объяснимо, то его досада на сограждан лишена всяких оснований.

Дальнейшие события лишь подтвердили правоту жителей Фацзяня и необратимость случившегося. Му не нашел ничего лучшего, чем сдружиться с такими же изгоями, поступив именно так, как поступают простолюдины. А ведь у него был выбор, – например, вопреки всему нести ношу своего бессрочного одиночества: в этом все же есть некое достоинство. Сумасбродное прошение на имя императора говорит само за себя. Предлагая Сыну Неба отменить случившееся, забыть то, в чем сама память смертных имеет свое основание, Му уподобляется чудаку из народной сказки, который, явившись после смерти к владыке Загробного царства, пытался уверить его, что умер по ошибке и что эту ошибку не худо бы исправить. Удостоить подобное прошение ответом означало бы унизить и себя, и Поднебесную. Понятно, что император оставил без внимания эту нелепую записку, даже если предположить, что кому-либо из чиновников столичной канцелярии пришла бы в голову мысль вручить ее лично Сыну Неба.

Единственным неясным вопросом во всей этой истории остается вопрос о самой каллиграфии: пострадала ли она от поступка Му, и если да, то почему и насколько? Но это вопрос для отдельной, притом более трудной задачи.

Классическое решение

Ответ на вопрос, сформулированный в задаче, не представляет трудности: кто же в ясном уме возьмется оправдывать каллиграфа? Такое требование равносильно требованию вернуть в чашку выпитый чай. Интереснее, пожалуй, другое обстоятельство. Представим себе, что случившееся произошло не у нас, а у далеких северных варваров, имеющих все же некоторое представление о справедливости. Властитель одной из варварских территорий вполне мог ответить Му: «Позор, которым ты себя покрыл, смывается только кровью». Известно, что подобное практикуется и на островах Ямато [в Японии]. Но случившееся произошло в Китае, а не где-нибудь, и поэтому высочайший ответ, если допустить безусловно фантастическую возможность того, что он последовал, гласил бы: «Позор, которым ты себя покрыл, нельзя смыть даже кровью».

В этом-то и отличие закона Поднебесной от обычая варваров.

Решение Даоса, Не-оставляющего-имени

Беда несчастного Му состояла в том, что он упал недостаточно больно, для того чтобы подняться, родившись заново. Или, иными словами, потрясение не потрясло его до самых глубин, а озарение не озарило. Безусловно, надежных лекарств для утешения господина Му конечно же не существует, но полезный совет дать можно. Состоит он в следующем.

Надо вновь хорошенько напиться, пройтись по улицам города и высказать каждому встреченному благодарность за долгожданное озарение. А затем, проспавшись и уладив неотложные дела (если они все еще будут казаться неотложными), уйти из города, руководствуясь направлением ветра. Или течением реки. Путь будет легким, если не сгибаться в поисках оброненного достоинства – пусть эту ношу таскают другие. И тогда есть шанс, что где-нибудь на склоне горы или в излучине реки будет оглашено касающееся тебя высочайшее решение. Не от Сына Неба, а прямо с небес. Оно не будет окончательным, но будет справедливым.

31. С чего бы это?

ТРЕБУЕТСЯ ответить, почему люди предпочитают предаваться страсти под покровом ночи, а животные – при свете дня?

Решение Отвернувшегося от милости

Следуя своему естеству – «животному в себе самом», – и люди вряд ли стали бы дожидаться ночи. Но принцип жень, определяющий человеческое, заставляет их откладывать вожделение. Не всех, разумеется, и не всегда – так поступают по преимуществу люди. Можно сказать и проще: животные, способные откладывать наступающее вожделение, дожидаясь ночи, и именуются людьми.

Решение Ко Бао

В подобных вопросах многое определяется обычаями, а они в этом отношении разнятся даже внутри Поднебесной. Но есть, пожалуй, и естественная причина – это неуверенность и робость. Страсть, влекущая возлюбленных друг к другу, может быть очень сильной и в то же время хрупкой. Поэтому по молчаливому соглашению люди часто и выбирают покров ночи, когда легче скрыть смущение. В особенности юные и неопытные возлюбленные избегают дневного света и избыточного свидетельства собственных глаз.

32. Вижу и понимаю

По правилам одного из буддийских направлений, распространенного в школах и монастырях Юго-Востока, если диспут не приводит к согласию сторон, хотя все аргументы уже исчерпаны, любой из участников спора может сказать: я вижу, что все-таки я прав. В таких случаях его оппонент разводит руками и диспут считается законченным. Ибо представители учения полагают, что истина не нуждается в том, чтобы ее отстаивали, – в этом нуждается заблуждающийся.

Именно так и случилось после спора, длившегося более двух часов. Шень Хоа, один из участников диспута, заявил:

– Все равно я по-прежнему вижу, что прав.

Однако его оппонент монах И Ци, вместо того чтобы закончить спор и удалиться, неожиданно сказал:

– Твое утверждение ложно, и, следовательно, ты не прав.

– У тебя есть еще какие-то доводы? – спросил изрядно удивленный Шень Хоа.

– Опровергающие доводы вытекают из твоего последнего утверждения, – сказал И Ци. – Если ты действительно видишь истину или хотя бы свою правоту…

– Будь уверен, ясно вижу. Твои аргументы ничего не смогли изменить.

– Тогда, – возразил И Ци, – тебе нетрудно будет ответить, какого цвета твоя правота. Ведь все видимое имеет цвет, а также размер и форму. Скажи мне, какой величины твоя правота? Может ли она поместиться на ладони или слишком велика для этого? А по форме? Напоминает ли она сферу или, может быть, правильный многогранник? Раз уж ты ее видишь, и притом ясно, тебе не составит труда привести столь важные детали. Будь же снисходителен, опиши видимое тобой, и тогда, может быть, и я увижу твою правоту.

Шень Хоа, однако, впал в замешательство и не смог сказать ничего вразумительного.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, есть ли все же в этом диспуте победитель?

Решение Лесного Брата

Следует признать, что монах И Ци одержал победу в споре – в той мере, в какой вообще можно выиграть спор. И Ци не стал сдувать пылинки с уже отшлифованных аргументов, не стал нападать там, где ожидают нападения. Его ход, не слишком традиционный для южных направлений буддизма, у чаньских наставников называется чу ти бо [неожиданно выбить привычную опору]; благодаря такому приему многое раскрывается в новом свете, что и позволяет говорить о просветлении. Шень Хоа смутился, поскольку был выбит из привычной колеи. Может быть, поначалу Шень был раздосадован своим поражением, но это поражение дорогого стоит – оно стоит многих побед в схоластических распрях.

Хорошенько осмыслив случившееся, Шень Хоа мог бы ответить: «Теперь я понял, что я действительно вижу. Я вижу собственную неправоту и могу описать, как она выглядит. Она имеет вид моей самодовольной физиономии, выражающей пустую гордость искусного спорщика».

Классическое решение

Прием, примененный монахом И Ци, не относится к числу приемов, которые используют уважающие себя и друг друга собеседники. И Ци прибегнул к типичной демагогической уловке. Ведь для того, чтобы цепляться к словам, совсем не требуется ни большого ума, ни образованности – они могут даже помешать, если нужно произвести впечатление на простолюдина. У истинного сюцая подобные уловки вызывают лишь скептическую улыбку. Известно, что наставники чаньской школы активно практикуют то, что они называют выбиванием привычной опоры и что на деле зачастую сводится к раздаче оплеух. А вот в умении ясно выразить оттенки мысли представители этой школы не так искусны, вот почему к ним стекаются те, кто способен реагировать лишь на сильнодействующие средства. И наоборот, приверженцы неспешного, внимательного разума как лучшего средства от опрометчивости равнодушны к приемам И Ци. Они не без оснований считают, что никто еще не придумал лучшего способа разыскания истины, чем беседа знающих.

Между тем, вопрос, заданный монахом, сам по себе, безусловно, достоин исследования. Мы ведь используем как равноправные два выражения: «теперь я ясно вижу» и «теперь я, наконец, понимаю». Придраться к допускаемой равноправности достаточно легко, что и сделал И Ци. Однако его, в свою очередь, следовало бы спросить: «Действительно ли ты уверен, что все видимое и увиденное непременно обладают определенным цветом, размером и формой? Верно ли, что без этих определенностей вообще ничего нельзя увидеть?»

Когда, например, взволнованного человека, ставшего свидетелем городского пожара, просят описать, какого цвета была крыша горевшего дома, он отнюдь не всегда способен это сделать, хотя он ясно видел пожар, видел своими глазами.

А восприятие цвета во сне? Мы нередко утверждаем, что видели кого-либо во сне, хотя при этом не видели даже его облика; тем не менее мы уверены, что видели именно того, о ком говорим. И наоборот, во время гаданий по панцирю черепахи гадатель долго смотрит на панцирь, несомненно, различая все оттенки цвета, неровности рельефа и прочие подробности – при этом случается, что гадатель грустно вздыхает и говорит, разводя руками: ничего не вижу.

Свидетель пожара затрудняется в описании деталей постройки, потому что он видит пожар, а не дом. Цвет, размер, и даже форма, – не главное в видимом. Порой, чтобы заметить эти сопутствующие видимому обстоятельства, необходимо специально присматриваться. Главное же в разумном человеческом зрении именно единство смысла, усматриваемое сразу, – излишние загромождающие подробности тут могут попросту помешать. К вещам такого рода относится, разумеется, и правота.

Вот почему выражение «ясно вижу» иногда определяет более глубокую степень проникновения в суть дела, чем выражение «знаю». Ведь можно, скажем, знать последовательность действий, приводящих к нужному результату, но при этом так и не обрести усмотрения целого. А можно, не различая ни цвета, ни размеров, ни очертаний, видеть истину столь же ясно, как пожар.

33. Домашние заботы

Цзи Фэй и Ди Мяо имели, на первый взгляд, не много общего между собой. Цзи жил в Сиани, отлучаясь из дому крайне редко, только если того требовали неотложные обстоятельства. Ди Мяо, напротив, почти непрерывно странствовал. Но, по крайней мере, в двух отношениях эти люди были схожи: ни один из них не совершил бесчестных поступков, и равная любовь к знанию была свойственна каждому их них.

И вот случай свел этих достойных людей на ученом диспуте, устроенном наместником императора. Речь там шла о природе подземных драконов и об их отличии от драконов, живущих в восточных и южных морях. На этом диспуте Цзи Фэй и Ди Мяо заметно превзошли прочих по глубине своих знаний. Наместник, чрезвычайно интересовавшийся драконами, вознаградил обоих и предложил им хорошее жалованье с тем условием, чтобы Ди и Цзи по очереди вели занятия в его дворце. Однако оба ученых от предложения отказались, сославшись на крайнюю ничтожность своих познаний в этом вопросе.

Настало время расставаться, и Цзи Фэй, почтительный сын и благородный муж, сказал:

– Господин Ди, я не осмеливаюсь пригласить вас в гости специально, но если будете в Сиане, окажите мне милость посетить мой скромный дом.

Ди Мяо поблагодарил Цзи и, в свою очередь, пригласил его в гости, добавив при этом, что ехать никуда не надо.

– Где же вы живете, уважаемый Ди? – осведомился Цзи Фэй.

И услышал в ответ:

– Вот здесь, буквально в двух шагах. Добро пожаловать.

Цзи последовал приглашению. Через десять минут ходьбы путники вошли в рощу, а еще через пять минут вышли на берег реки. Ди достал из дорожной сумки покрывало, зажег заранее заготовленные сухие ветки, снял висевший на суку чайник, и, бросив в него пригоршню чая, предложил коллеге садиться.

Цзи сел, стараясь не выказывать своего удивления. По-видимому, это не очень хорошо ему удалось, поскольку Ди Мяо, прервав молчание, спросил:

– Господин Цзи Фэй, я надеюсь, что вы, будучи человеком вдумчивым и привыкшим смотреть в корень вещей, не считаете, что наличие террасы, сплошной крыши и прочих подобных пустяков определяет понятие дома?

– В этом я согласен с вами, господин Ди.

– Кроме того, насколько мне известно, сыновья ваши возмужали и определились в жизни, а дочери обрели новые семьи.

– Это так, – с легкой грустью заметил Цзи.

– Тем не менее в вашем взгляде я вижу сострадание. Быть может, вы считаете, что ваш дом прочнее? – с улыбкой спросил Ди Мяо.

– Нет, я далек от такой мысли. А сострадание, которое вы видите в моих глазах, вызвано тем, что я сравнил наши домашние заботы.

Чаепитие продолжалось недолго и прошло в молчании, после чего Ди Мяо откланялся, а Цзи проводил гостя до опушки леса.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, что имел в виду Цзи Фэй, с состраданием говоря о домашних заботах, и насколько прав был он в своем сострадании к Ди.

Решение Ляна Безбородого

В этой истории никто из собеседников не обнаруживает явного превосходства, они равны по силе, как подземный и подводный дракон, – стало быть, их аргументы несоизмеримы. Возможно, потому и не были озвучены, несомненно, продуманные каждым из них доводы. Но бывает так, что, не отдавая преимущества ни одному из собеседников, мы все же должны отдать преимущество одной из позиций.

Кому же? Иногда утверждают, что труднее всего быть справедливым, если правильную позицию защищает человек низкий, а позицию безусловно ошибочную защищает человек во всех отношениях достойный. В действительности случай, описанный в задаче, более сложный, – ведь ученые, сохраняя доброжелательность и любезность, тем не менее расходятся в понимании самой сути вещей. Печально и то, что в этом споре нам непременно приходится выбирать одно из двух, ведь этот выбор касается не слов и аргументов, а последовательности поступков.

Если попытаться озвучить лишь часть того, что имели в виду, но не высказали Цзи и Ди, мы можем отметить сознание исполненного долга, за которое наверняка держится Цзи Фэй как за свое преимущество – держится и тешит себя знаками ежедневного подтверждения уважения со стороны окружающих. Даос Ди Мяо, напротив, словно бы хочет спросить (да и спрашивает, не озвучивая вопроса): так ли уж это благородно – жить на проценты с исполненного долга? Однако на этом же основании и сам Ди может быть обвинен в стремлении пристыдить мир своей правотой…

Все дело в том, что перед нами люди действительно мудрые, а не просто знающие. Ведь им удается труднейшее – щадя друг друга, не унизить при этом истину.

Решение Хэ Цзая

То, что имел в виду Цзи Фэй, прекрасно понял Ди Мяо. Но не решился на горькое признание, подтверждающее уязвимость собственной позиции. Ведь этот практический последователь даосских принципов больше всего дорожит своей беззаботностью, несвязанностью житейскими обстоятельствами, полагая, что тут ему принадлежит бесспорное преимущество. Однако именно по этому поводу Цзи Фэй и выражает сострадание. Цзи как бы говорит: я сожалею о том, какие тяжкие заботы по дому мучают и отвлекают тебя…

Тут можно было бы возмутиться, начать описывать прелести своей необремененности, но Ди не стал этого делать, он, конечно, увидел, что Цзи поймал его на излишнем старании. Да, террасы и ставни не так уж важны для идеи дома, но ведь Цзи Фэю и не приходится всякий раз отстаивать их важность, он попросту не задумывается об этом, а если и задумывается, то не больше, чем о нравах подземных драконов. Ди Мяо, напротив, сталкивается с необходимостью все время отстаивать свой выбор – не только перед другими, но и перед самим собой. Таковы его домашние заботы, вызывающие сочувствие Цзи Фэя.

Мудрецы расстаются, преисполненные уважения друг к другу, но все дело в том, что из них двоих уходящий – беспечнее.

34. Попутный ветер

Ли Мян, торговец и мореплаватель из Макао, вознамерился снарядить корабль в дальнее плавание к островам Пальмового архипелага. Испытывая стеснение в средствах, мореплаватель, как водится в таких случаях, обратился к заемщикам и состоятельным людям Макао с просьбой о кредите, но, несмотря на успешные предшествующие экспедиции, получил отказ – слишком уж опасным и безрассудным было сочтено его предприятие. Однако Ли Мян, вопреки ожиданиям, не пал духом: он бросил клич по всему южному побережью, призывая всех желающих принять участие в дальнем морском походе. Эта затея казалась еще более безрассудной, чем само плавание, ведь предполагаемые участники не только не получали предварительного вознаграждения, но должны были еще и собрать деньги на закупку провианта.

Вопреки насмешкам купцов, на зов отчаянного морехода откликнулось много желающих. Среди них оказались и бывалые моряки, и новички, ни разу не ходившие в плавание. В результате команду удалось собрать в самые сжатые сроки и через неделю корабль был уже готов к отплытию. Императорский наместник, отвечающий за работу порта, счел нужным лично поговорить с некоторыми людьми, подрядившимися на безрассудное плавание к Пальмовому архипелагу, чтобы узнать о причинах их решения. Ему отвечали не слишком вразумительно, и лишь один старый моряк дал короткий ответ, впечатливший чиновника, хотя и не рассеявший его недоумения.

ТРЕБУЕТСЯ решить, каким мог быть ответ, оправдывающий опасное предприятие, и насколько добровольцы Ли Мяна достойны уважения или хотя бы сочувствия.

Решение Лесного брата

Разнобой в ответах, с которым столкнулся представитель императора, сам по себе достаточно красноречив. Как раз в подобных случаях и принято говорить «всякий сброд». Впрочем, удивляться тому, что люди, готовые на авантюру, отыскались в достаточном количестве, не приходится: история свидетельствует, что и еще более сумасбродные предприятия не испытывали недостатка в желающих присоединиться.

Проще всего сказать, что главным побудительным мотивом тут стала алчность, а все прочее, все отговорки, которые высказывали участники в ответ на прямой вопрос, – предназначалось лишь для того, чтобы эту алчность скрыть. Алчность могла побудить отдельных участников, особенно в сочетании с крайней глупостью – эта удивительная смесь вообще является главным источником решимости у простолюдинов, хотя алчность в чистом виде все же способна на элементарный расчет, призванный сохранить самого алчущего.

Для многих вполне достаточной причиной является просто подвернувшийся случай. Среди согласившихся наверняка были и те, кто руководствовался просто благими намерениями, например, стремлением изучить ремесло моряка или проверить себя в опасном испытании. Однако даже самые лучшие побудительные мотивы соучастия в деле, изначально лишенном человеческой осмотрительности, оборачиваются своей противоположностью. Такие мотивы в рамках деятельности, которая сама по себе несправедлива, порой приводят к худшим последствиям, чем мотивы самые низменные.

Стало быть, нет никаких оснований испытывать уважение к участникам авантюры, да и для сочувствия нетрудно найти лучшее применение. Что же касается ответа, после которого столичный чиновник решил предоставить дело естественному ходу вещей, – ответа, данного бывалым моряком, он мог бы звучать так: «Если бы я знал причину, по которой я здесь, меня бы здесь не было».

Решение наставника Лю

Бесплодна попытка отыскать исчерпывающую причину для каждой мелочи, вовлеченной в поток происходящего. Таких причин в мире больше, чем семян сорных растений, и обращать на них особое внимание это все равно что преднамеренно выращивать сорняки. Высокопоставленный чиновник, расспрашивая моряков, безусловно, имел случай убедиться в этом.

В любой последовательности поступков, последующий поступок мы склонны считать причиной предыдущего, но эта наша склонность ни в коей мере не является знанием, скорее, она служит его заменой. Знание начинается с понимания того, что сам ритм регулярности важнее непосредственного случайного повода, вызывающего смену одного положения вещей другим. Мудрость же состоит в том, чтобы распознать ритм и принять его к сведению, не подпевая.

Особое внимание требуется, когда регулярность прерывается, но это происходит, как правило, не из-за сорных, первых попавшихся причин, а из-за того, что нечто, прежде незаметное и скрытое, созревает, набирает силу и наконец вырывается из-под власти привычного ритма. Тогда наступает время иного сущего, которое, заявив о себе, обретает регулярность. Так созревшее влечение бросает влюбленных в объятия друг друга, вырывая их из привычной жизни. Так смертного влечет к себе пыл сражения – и в мире рождается воин. Так жажда истины внезапно заставляет торговца оставить свою лавку и последовать за бродячим мудрецом.

Вот и корабль, отправляющийся в неведомое, способен пробудить внезапное влечение у тех, кто даже не подозревал об этом. Поскольку обычай в этих случаях теряет свою силу, таких людей и называют необычными. Едва ли эти люди могут служить опорой Поднебесной, но вполне достаточно, если сама Поднебесная послужит им опорой – уже этим ее существование под небом будет оправдано.

Что же мог бы ответить простой моряк, неискушенный в словах и объяснениях?

– Я прослышал об этом корабле, и вот я здесь, – ответ вполне достаточный и действительно заставляющий только развести руками. Впрочем, бывалый морской волк мог бы не утруждать себя и этими словами, а приложить к уху морскую раковину и протянуть вопрошающему.

35. Страсти души

Нередко бывает, что неожиданно поставленный вопрос вызывает не угасающий с годами интерес, а попытки ответа на него рождают целые философские направления. Тогда те, кому удается дать наиболее вразумительный ответ на этот вопрос, словно бы свалившийся с неба, провозглашаются мудрыми, знакомые с историей ответов считаются образованными и знающими. Но как обстоит дело с теми, кто этот вопрос поставил? Вопреки ожиданиям, они далеко не всегда относятся к мудрейшим, нередко речь идет о людях случайных, весьма ограниченных, неспособных ни к внятному ответу, ни к пониманию подлинной сути невзначай озвученного ими вопроса. Случается, что имя спросившего вообще остается неизвестным.

Нечто подобное и произошло во время традиционного храмового диспута в уезде Ань-шань. Темой диспута был порядок очередности различных животных в процессе нисходящей реинкарнации души; ясно, что представителям каждой школы было что сказать по этому поводу. В самом деле, если преимущество зайца перед стрекозой не вызывает сомнений, то уже сравнительные достоинства того же зайца по отношению к бобру далеко не столь очевидны – ничего удивительного, что яростный спор продолжался с утра до вечера. Лишь после того как принципиальные оппоненты изрядно выдохлись, было позволено и простым слушателям задать по вопросу. Тогда один из них, местный торговец зеленью, неожиданно спросил:

– Уважаемые ученые мужи, вы столько говорили о переселении душ в разные тела, что я хотел бы узнать, что же все-таки прочнее, душа или тело?

Этот вопрос показался присутствующим несуразным и они тотчас же потребовали уточнений относительно понятия «прочности». Однако зеленщик ничего путного пояснить не смог и, сконфузившись, ушел.

Тем не менее, как выяснилось впоследствии, из всего диспута только этот вопрос и запомнился.

ТРЕБУЕТСЯ ответить на вопрос торговца зеленью: что прочнее, душа или тело?

Классическое решение

Сопоставление души и тела в аспекте прочности действительно выглядит странным: наверное, непривычность формулировки и вызвала досаду присутствующих. Вот если бы вопрошающий поинтересовался доказательствами бессмертия души или того, что она не исчезает вместе с телом, ему, конечно же, привели бы эти доказательства, включая многочисленные свидетельства о призраках и воспоминания о пребывании в других телах. Существуют целые тома подобных свидетельств, и ученые в значительной степени единодушны в данном вопросе. Нашлись бы, впрочем, и скептики, отрицающие бессмертие души, – их аргументы тоже давно известны.

Но вопрос, заданный зеленщиком, ничего такого напрямую не касался, и хотя спрашивающий, безусловно, вкладывал в него какой-то свой смысл, но какой именно мы никогда не узнаем. С общепринятой же точки зрения смысл в вопросе отсутствует – как если бы кто-нибудь спросил: что весомее – тушь или написанное этой тушью? Конечно, такой вопрос запомнился бы, как и всякий парадокс, не исключено, что он породил бы и пригоршню парадоксальных ответов…

Возможно, что продавец зелени спрашивал не об относительной долговечности души и тела, не о том «кто кого переживет», ведь для понимания этого достаточно простой способности к наблюдению, а имел в виду прочность как некую устойчивость по аналогии с механической прочностью. Понятно, что и в этом случае ответ был бы в пользу души, если вообще можно удостоить ответом вопрос типа «что прочнее – прочное или бренное?». Бренное тело подвержено болезням и болям, но невзирая на это человек способен сохранять присутствие духа, то есть способен не определяться в своем бытии болезнью и физическим страданием. Если угодно, присутствие духа – это просто другое имя человеческой прочности.

Наконец вопрос можно истолковать в смысле способности быть затронутым каким-нибудь событием, то есть в смысле сравнительной выносливости, сопротивляемости внешним воздействиям. Ведь душу затрагивает многое из того, что само по себе никак не затрагивает тело. Однако эта своего рода беспредельная чуткость не говорит о хрупкости и уязвимости души, а просто указывает на способ ее существования. Ибо то, что, будучи вечным по своей природе, уязвимо едва заметной переменой хода вещей или порядка слов, и есть душа.

Достигнув этого пункта понимания, остается возблагодарить зеленщика: без его дурацкого вопроса мы, возможно, не имели бы такого повода уяснить собственные позиции относительно души и тела.

Решение наставника Лю

Какие аргументы можно привести в защиту нелепого, на первый взгляд, тезиса «тело прочнее души»? И способны ли они дать что-нибудь для лучшего понимания человеческой природы?

Обдумывание неожиданного вопроса уместно начать с допущения, которое, возможно, окажется не столь уж и фантастическим: тело прочнее души. Теперь спросим: а для чего душе вообще столь прочное тело? На ум приходят странные соображения об особой едкости этой субстанции, именуемой душой. Так, ювелиры или красильщики, которым приходится работать с сильной кислотой, вынуждены использовать для нее специальную фарфоровую чашку, ведь любой другой сосуд кислота разъест. Когда необходимо расплавить медь или, тем более, выплавить из руды железо, выбирают особый жаропрочный ковш. А при строительстве дворцов соблюдают правило: чем выше будет дворец, тем глубже следует рыть яму для фундамента.

Говоря о вместилище, пригодном для удержания души, приходится учитывать весьма сходные обстоятельства, а также и многие другие. Нужно подумать о жаропрочности, огнеупорности, позаботиться о прочности стенок, об устойчивости к непрерывным землетрясениям души. Не забывая при этом о сохранении высшей чувствительности! Воистину задача не из легких, и насколько же действительно прочным должно быть человеческое тело, чтобы удержать вечно мятежную душу, не повредив ее при этом…

Представим себе какой-нибудь порыв души – гнев, жажду мести или отчаяние. Каждый из этих порывов может вовлечь тело в невероятные передряги – и это еще при том, что тело сдерживает и амортизирует порывы. Ведь человек, пребывающий в гневе, способен сокрушить все вокруг – и вот, глядишь, повсюду валяются сломанные дощечки и разбитые черепки, а тело остается неразрушенным и по-прежнему способным хранить душу. В берегах всеприемлющего тела душа успокаивается после шторма, разметавшего все корабли.

Тело переносит боль, холод, жару, но с этим справляются и тела животных. Вынести жар души бывает куда труднее. Тело стремится уберечь от опасности свою обладательницу, предотвратить столкновение, – не тут-то было! Допустим, задета честь. Тело даже ничего не почувствовало, а душа рвет и мечет, не испытывая к собственному телу ни малейшей жалости. Ресурсов тела, включая и инстинкт самосохранения, в таких случаях часто бывает недостаточно, чтобы наверняка удержать человека от гибели; ясно, однако, что если бы тело вовсе не оказывало сопротивления, хоть сколько-нибудь не смягчало неукротимость души, гибель была бы неминуема.

Принято считать, что вожделение, равно как и особое упрямство, служат препятствиями для свободной воли, свойственной исключительно душе. Но если хорошенько подумать и оценить большинство устремлений воли, не говоря уже о страстях души, следовало бы скорее выразить признательность небу за столь устойчивую и надежную упаковку. Ведь не будь телесных препятствий, сдерживающих мгновенные порывы души, мир под небом довольно скоро опустел бы. Вот этим-то необдуманным, импульсивным порывам тело больше всего и противится, и наоборот, воля, которая согласуется с телом, то есть не расточается в разовых вспышках, а остается длительной и в существе своем неизменной, только она не разрушительна, а созидательна. И тело идет ей навстречу. Как раз ее и имеют в виду, когда говорят о стойкости духа. А вот многое из того, что именуют свойствами души, правильнее было бы рассматривать как хитрости тела.

Возвращаясь теперь к диспуту о реинкарнации, можно высказать предположение, что разумные деятельные души потому так редко встречаются в сфере воплощенности, что, кроме человеческих тел, нет других оболочек-хранилищ, способных выдержать их посюстороннее пребывание. Но и для наших смертных тел пребывание в них души не проходит бесследно, не остается безнаказанным. Дадим себе труд задуматься, отчего это тело старого человека столь разительно отличается, и притом не в лучшую сторону, от хорошо сохраняющихся тел старых животных? Ответ ясен: все дело в одушевленности, это она разъедает и корежит наши тела задолго до того, как это сделает естественный ход времени.

36. Самообладание

Для обретения жизненной стойкости, а также для преодоления страдания, хандры и упадка духа в некоторых даосских школах практикуется особый метод самообладания. Метод называется «выставить непрошеного гостя» [«ху чинь тяо»] и состоит в следующем.

Человек, испытывающий зависть, обиду, гнев или пребывающей в беспричинно плохом настроении, не пытается отвлечься или развлечься, не прибегает к картам, вину, к помощи лицедеев. Вместо этого он посредством специальной техники отделяет страдательное состояние души от самой души, от своего я, поворачивает незваного гостя к себе лицом, получая тем самым возможность выставить его за дверь. Теперь, когда враг больше не прячется внутри, в недрах собственного бытия, с ним можно вести сражение или вступить в переговоры – это уже зависит от ситуации и не предопределяется методом.

Принцип понятен, ведь одно дело говорить себе: «Я удручен, меня переполняет возмущение, меня гложет ревность» – и совсем другое дело столкновение лицом к лицу. «Вот я, а вот моя тоска, сейчас посмотрим кто кого. И почему я должен считать, что это моя тоска, если она мне совсем чужая, как непрошеный гость. Ну-ка, пошла вон, проклятая!»

Подобным образом последователи Ле Хоя достигают самообладания. Однако сторонники других направлений относятся к практике «выставить непрошеного гостя» скептически, считая ее пустой тратой времени.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, насколько обоснован этот метод противопоставления и какие против него могут быть выдвинуты возражения.

Решение Ле Линя

Описанная в задаче практика преодоления невзгод, несомненно, отличается внутренней логикой. В самом деле, как победить врага, который находится в собственном тылу, неизвестно где, да к тому же еще и прикидывается другом? То т же враг в чистом поле уже не так опасен. Увидеть воочию предмет своей муки именно как предмет, а не как пелену, сквозь которую мучительно даже смотреть на мир, значит уже одержать половину победы.

Нетрудно заметить, что обладание вещами и силами внешнего мира, достигается на том же пути, что и самообладание, практикуемое мудрыми странниками. Во всяком утверждающем и победительном познании смутная реальность, как бы растворенная в воздухе, которым дышат все, преобразуется в особую сущность и наделяется именем. Неважно, что сама по себе она не встречается в таком явном виде, ее все же можно вывести на чистую воду. Разве кто-нибудь встречал бег как таковой? Нет, встречали бегущего человека и бегущее животное. Но чтобы по-настоящему овладеть бегом, нужно встретиться с ним как таковым. Чтобы научиться строить прочные стены, следует иметь дело не со стенами, а с прочностью. И торговля существует, когда мы имеем дело не с ценной вещью, а с ее ценой. И если когда-нибудь вместо летящей птицы, летящей стрекозы и летящей от дуновения ветра пушинки человек обратится к самому полету, он овладеет полетом.

Совершить необходимые преобразования, сжать распыленные в виде свойств качества в единство имени и в единство сущности, а затем отойти на шаг и вмешаться в причинение (выпроводив незваного гостя или признав его желанным), – таков путь человеческого познания, ведущий к могуществу.

Стало быть, нет оснований сомневаться, что и самообладание в принципе обретаемо на этом пути. Но проблема вот в чем: в случае душевного разлада всегда можно посоветовать «выставить непрошенного гостя», вот только где взять силы, чтобы это исполнить? Не исключено, что будь эти силы в наличии, может, и совет не понадобился бы.

Решение Кэ Тяня

Способ преодоления печалей, о котором говорится в задаче, и вправду обладает действенностью. С другими порывами души дело обстоит не столь благополучно, но, приложив усилия, и на них можно взглянуть извне как на чужие, а затем выпроводить, чтобы не тревожили душу.

Другое вызывает сомнение: а так ли уж благородны и преисполнены мудрости эти методы самообладания? Вот человек находит наконец причину беспричинной грусти, затем ставит ее перед собой, оглядывает полученную сущность в ее отчужденности и прогоняет прочь. А может лучше было бы побыть с этой грустью, не изгоняя ее? Ведь и обида не всегда бывает напрасной, да и горе, даже глубокое горе, свойственно испытывать живому человеку. Порой и нерешительность оказывается уместной. Поэтому, прежде всего, следует спросить: а ради чего, собственно говоря, ты обрел свое самообладание? Изгнав печали, страсти, заботы, может быть, ты теперь думаешь, что превзошел в совершенстве всю Поднебесную? И то, с чем ты остался, обладает такой ценностью, ради которой не жаль было расстаться с волнением души?

Вот на какой вопрос следовало бы ответить прежде всего, – прежде, чем практиковать технику «ху чинь тяо». Напрашивается и еще одно замечание: трудность овладения столь эффективным методом самообладания явно преувеличена. Существует немало людей, которые и без всяких упражнений склонны относиться к своим печалям и заботам как к посторонним, не касающимся их вещам. Но почему-то никто не считает этих людей совершенными и достойными подражания.

Решение Бао Ба

Как раз несколько дней назад метод избавления от жизненных невзгод, описанный в задаче, мне излагал один из бродячих нечесаных проповедников, приставший ко мне на базаре.

Надо отдать ему должное: бродяга говорил красноречиво и приводил убедительные доводы в пользу своего искусства противостоять ударам судьбы, а также прочим мелким неурядицам. Закончив свои поучения, проповедник сказал, что в награду за полезные знания он вполне удовольствуется простым угощением в трактире. Тут, поскольку я уже пришел в себя, я принужден был заметить ему следующее:

– Мудрый странник, я долго слушал тебя, послушай и ты моего совета. Вот он: если тебя изнутри донимает смутное чувство голода, не пытайся убежать от него, спрятаться или переключиться на другие дела. Вместо этого обратись к врагу лицом и представь себе его в виде хлебной корки. Когда ты увидишь, сколь ничтожен предмет твоей озабоченности, ты, несомненно, сможешь от него избавиться.

На лице ученого мужа, однако, не промелькнуло и следа благодарности за полезные знания. Тогда я, уже не рассчитывая на награду, добавил:

– Если же вдруг в поединке с воображаемой хлебной коркой ты не обретешь самообладания, можешь проделать то же самое еще и с жареным рябчиком.

37. Роскошь и печаль

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ. Когда начетчик, не обладающий светлым умом, предпринимает попытку высказаться по какому-либо вопросу, он начинает ворошить сочинения мудрецов прошлого и тревожить всуе их имена. И все равно ничего не может сказать по существу.

Обладающий светлым умом способен определить явление, не прибегая к связке рукописей и не перелистывая в растерянности страницы памяти. Он может сделать это, используя кучку предметов, лежащих на столе.

ТРЕБУЕТСЯ дать ответ, что такое роскошь, выбрав в качестве образца один из следующих предметов: тушечницу, заколку для волос, высохший стебель бамбука или липкую ловушку для мух. И это ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ.

Решение наставника Лю: заколка для волос

Известно, что женщины в Поднебесной, укладывая волосы, используют ровно четырнадцать заколок. Число это одинаково и для жены водоноса, и для принцессы. Сами заколки при этом далеко не одинаковы: они могут быть и из простого дерева, и из бронзы, и из золота с нефритом.

Золотая заколка знатной дамы может стоить больше, чем все имущество простолюдинки, – но не это определяет смысл роскоши. Здесь больше подойдет другое наблюдение. Женщина из простонародья управляется со своей прической за несколько минут. Супруга уездного чиновника тратит полчаса. Урожденная аристократка иногда занимается своей прической несколько часов кряду, хотя в ее распоряжении все те же четырнадцать заколок.

Волею судьбы принцесса может утратить свои драгоценности, а крестьянка найти шкатулку с дорогими украшениями. Само золото может упасть в цене, как это не раз бывало в эпохи смуты. Но если соотношение времени, затрачиваемого на укладку волос, останется прежним, прочее не имеет значения. Во все времена эта мера способна определить различия между нуждой и роскошью.

Решение Кэ Тяня: тушечница

Когда в тушечницу обмакивают кисточку, чтобы подписывать долговые обязательства, —

это бедность. Если это делают для того, чтобы вести учет долговых обязательств, – это богатство. Когда тушь извлекают из тушечницы, чтобы написать стихотворение или записать точную мысль, – это естественный ход вещей, каким он должен быть. Но если любимая кошка опрокинула тушечницу на только что созданный прекрасный образец каллиграфии, а хозяин лишь покачал головой, – это роскошь.

Решение Бао Ба: липкая ловушка для мух

Уподобить роскошь липкой бумаге с блестками немудрено: блеск богатства приманивает, и вот к липкому желанию прилипают помыслы, исчезает свобода движений, сковывается воображение. Однако такое сравнение всего лишь дешевка, ибо, во-первых, оно осуждает, а не объясняет явление, а во-вторых, точно так же годится и для нужды.

И все же липкая бумага для мух прекрасно иллюстрирует идею роскоши. Роскошь состоит в том, чтобы свободно летать между блюдечками с вареньем и с медом, поскольку на липучке больше нет места. Это счастье безнаказанности в Поднебесной.

Решение Гунн Лу: высохший стебель бамбука

Сохранить золото стремится едва ли не каждый, у кого оно есть, хотя и известно, что не у всех это получается. Хранить память о предках – общепринятый долг почтительного сына. Хранить благодарность – похвальное качество, соответствующее человеческой природе, если она не испорчена.

Но лишь тому, кто способен хранить высохший стебель бамбука без объяснения причин, воистину ведомо, что такое роскошь.

ВТОРОЕ ЗАДАНИЕ. Использовать любой доставшийся предмет из числа лежащих на столе, чтобы определить требуемое понятие, значит проявить признаки ясного ума. И все же следует исключить случайность. Поэтому теперь ТРЕБУЕТСЯ обменяться ранее выбранными предметами и объяснить с их помощью не роскошь, а, например, печаль.

Решение Гунн Лу: тушечница

Любой предмет, выпавший из комплекта, либо лишившийся своей пары, способен наводить на грустные мысли или вызывать досаду. Второе, пожалуй, случается чаще: нужно зажечь свет, вот нашелся фонарь, но в нем нет свечи… Подросток находит на берегу отличную удочку, а на ней нет крючка… Оказаться в подобной ситуации и значит испытать досаду. Но тушечница, давно и одиноко стоящая на столе, тушечница, в которой уже высохла тушь, вызывает легкую грусть: когда-то я часто обмакивал в нее кисть и регулярно наполнял тушью, потом меня закружили другие дела, мне стало не до письма – и независимо от того, добился ли я успеха или все свелось к пустым хлопотам, засохшая тушь на дне тушечницы все равно наполнит сердце печалью. Если же этого не случится, значит, дела обстоят еще более печально…

Решение наставника Лю: липкая бумага для мух

Пользуясь этим обычным, и все же странным предметом, определить печаль достаточно просто. Когда маленькая девочка, случайно запутывается в липучке, полной мух, она испытывает ужас. Молодая женщина, невзначай прикоснувшись к такой липучке, почувствует отвращение и будет долго отмывать место прикосновения. Старуха спокойно снимает липучку и относит ее в ящик с мусором, не испытывая ничего. Это и есть печаль.

Решение Кэ Тяня: высохший стебель бамбука

Когда собравшимися на вечернее чаепитие овладевает поэтическое настроение, они то и дело упоминают поникший лотос, увядший лепесток орхидеи, высохший стебель бамбука… Так они обмениваются друг с другом знаками печали. Подлинную печаль чувствует молча сидящий среди них поэт, когда он видит, как истрепали засохший стебель бамбука, изощряясь в выражении поддельной печали.

Решение Бао Ба: заколка для волос

Юноше, влюбленному в девушку с соседней улицы, посыльный приносит запечатанный конверт и заколку для волос. Молодой человек рассматривает заколку, целует ее, и его сердце трепещет от радости. С нетерпением распечатывает он конверт – и узнает, что уездная комиссия предлагает ему определить, что такое печаль, пользуясь заколкой для волос… Можно не продолжать.

38. Оборотни и другие

Известно, что среди простонародья широко распространена вера в оборотней и прочую нечистую силу. Едва ли не каждый может рассказать историю о личной встрече с лисами, о явлении духов и без труда приведет схожие свидетельства десятка своих знакомых. Люди образованные, напротив, крайне осторожно говорят о духах и оборотнях и, как правило, разводят руками, если их спрашивают о личной встрече.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, действительно ли свет знания отпугивает оборотней или тому есть другие причины?

Решение Лесного брата

Рассказы о встречах с привидениями и оборотнями, многим, в особенности юным скептикам, могут показаться бреднями. Тут, однако, все зависит от точки зрения, воспитанной с детства, от натренированного определенным образом зрения и слуха. Ведь когда мы встречаем похоронную процессию, мы сразу понимаем: вот похороны, а ребенок или чужеземец спрашивают: что здесь делают все эти люди? Нечто подобное происходит и в случае с музыкой: один слышит музыку, в звуках которой зной сменяется вечерней прохладой, другой слышит только игру на лютне, а третий и вовсе только набор звуков.

По тем же причинам увидеть призрак или следы его пребывания сможет не каждый, а лишь тот, для кого мир заведомо населен призраками и оборотнями, тот, для кого естественно достраивать отдельные приметы до полноты картины именно подобным образом.

Возможно, мы испытаем недоверие к свидетельству таких людей, но сколько невежд испытывают недоверие, когда им приводят свидетельство продуманной мысли, сколько идущих мимо пожимают плечами, когда человек, чуткий к музыке, испытывает потрясение…

При этом следует заметить, что некоторые контурные образы, составляющие едва видимый слой мира, неплохо уживаются с другими типами очертаний, уступая свое место, когда померкло и саморастратилось отпущенное им время. Но есть и хищные образы, никого не допускающие на свою территорию, бдительно охраняющие поле возможного восприятия от сущностей иной природы. Мир восприятия, контролируемый оборотнями и привидениями, как раз таков; вероятно поэтому образованный человек не склонен допускать призраков в свое поле зрения. Можно сказать, что оборотни не навещают мудреца именно потому, что тот не приваживает и не подкармливает своих оборотней.

Решение Ляна Безбородого

Оборотни суть особые существа или, скорее, даже сущности, способные представать в самых разных обличьях. Облик их зачастую зависит от того, кого именно они вознамерились посетить, а хитрость и изворотливость, несомненно, помогает им сделать правильный выбор.

Стало быть, если человек, не чуждый образованности, не имеет дела с лисами, это еще вовсе не значит, что он не имеет дела с оборотнями. Эти хитрецы могут принимать образ мнимого наставника, а их чары прекрасно маскируются в формах ложной мудрости – и в этих формах они нисколько не уступают чарам лисицы.

Так что «свет знаний» способен отпугнуть разве что нечисть самого низшего ранга. Что же касается потусторонних сил высшего порядка, то свет знания, а в особенности страсть познания, наоборот, привлекают их. Особая извращенность их природы в том и состоит, чтобы извратить природу как можно более совершенную. Поэтому переступая очередной, более высокий порог знания и входя в покои мудрости, следует помнить, что мы можем запросто встретить здесь прежних оборотней в новых обличьях – но наверняка встретим также и тех, которые прежде нам не встречались, ибо им нечем было соблазнять невежд. Не стоит смеяться над рассказами о невесте, способной превращаться в лисицу, о ящерице, разбегающейся на все четыре стороны, лучше задуматься, куда порой заманивает нас любострастие и во что способны обращаться благие намерения.

Решение Мо Чи

Когда я слышу очередную историю про лису, обернувшуюся юной девушкой, чтобы обольстить какого-нибудь убогого брадобрея, я не верю в это даже не потому, что сомневаюсь в существовании сверхъестественного. В конце концов естественный порядок вещей кажется мне таким великим чудом, что любое сверхъестественное событие мало что к нему добавляет. Рассказы про оборотней неубедительны по причине крайней нелепости и ничтожности приписываемых им действий. Ознакомившись с ними, ни один судья не смог бы вынести никакого решения: он почувствовал бы необходимость непременно выслушать ту сторону.

Взять ту же лису, способную превращаться в прекрасную женщину. Речь идет о существе, которое использует трамплин перевоплощения, меняет стихии существования, проживая десятки и сотни жизней, пока некий перекупщик рыбы тянет лямку своего едва тлеющего бытия. Я почему-то думаю, что отталкивание от трамплина перевоплощения по своей чувственной интенсивности превосходит возможности самых изощренных любовных утех. Спрашивается, и зачем же этот злосчастный перекупщик лисице всех лисиц и женщине всех женщин? Пожалуй, легче представить себе могущественного наместника, который целыми днями следит за паланкинщиком, чтобы стянуть у него мелкую монетку… Подозреваю, что и у призраков есть цели поважнее, чем довести до икоты подгулявшего торговца редькой.

Уместно также предположить, что люди образованные значительно реже имеют дело с оборотнями не в силу своей образованности, а по причине большей скромности, которую дает воспитание. Им свойственно все же сомневаться насчет притягательности своей персоны для нашествия потусторонних сил.

39. Забота о царстве

В эпоху Сун конфуцианское воспитание наследников престола уже вошло в обычай. Однако властитель Цзян Милостивый, отличавшийся оригинальным умом и свободой нравов, обучение лишь одного из сыновей доверил последователям Конфуция, другой же сын прошел традиционное обучение в даосском храме под руководством самого Гун Ли.

По прошествии времени Цзян решил устроить своим сыновьям проверку знаний, задав им традиционный вопрос, в чем первопричина смут в Поднебесной и возможно ли избежать раздора с помощью искусного управления?

Принц, воспитанный в духе Конфуция, столь же традиционно ответил следующее.

Слишком мало людей в Поднебесной, которых волнует благополучие государства. И слишком много тех, кому нет дела до Поднебесной. Соответственно, искусство управления состоит в том, чтобы приумножить число воспринимающих невзгоды империи как свои личные проблемы и преуменьшить число тех подданных, которые способны говорить с государством лишь на языке хитрости и обмана. Сделать это насильственно невозможно, поэтому искусство управления неотделимо от искусства воспитания, оно требует терпения и самообладания.

Брат принца высказал иное мнение: искусство управления не в том, чтобы убеждать словами, а в том, чтобы подражать природе. Сплетения слов препятствуют естественному ходу вещей, и хотя человеческое существо само возникает из подобного рода препятствий, путь Дао позволяет обходить препятствия и всякий раз после отклонений восстанавливать естественный ход вещей. В этом и состоит искусство управления государством, и оно ничем не отличается от внимательного следования велениям природы.

ТРЕБУЕТСЯ решить, какой из ответов дает преимущественное право на престолонаследие и почему.

Решение Ца Дэна

Преимущественное право престолонаследия определяется не разумностью речей, а законом – тогда власть с самого начала будет окружена благоговением, которое останется лишь надлежащим образом использовать. То есть применить искусство управления.

Само это выражение – «применить искусство управления» в чем-то похоже на применение алмаза. Один резчик воспользуется алмазным острием более искусно, другой, возможно, менее. Но если в их распоряжении не будет самого алмаза, искусство его применения окажется бесполезным. Неоспоримость права на трон, принадлежащая Сыну Неба, – вот что такое алмаз. Умение добиваться наилучшего блеска граней – вот что такое искусство его применения.

Разумность речей, ясное дело, не повредит, она способна добавить сияния к сиятельному блеску, – но лишь если таковой имеется. И нет большой беды в том, что один из принцев следует книге «Луньюй», а другой – «Дао дэ цзин»; неоспоримость права на власть поможет истолковать их слова в правильном смысле, к выгоде всей Поднебесной. Отсутствие же такого права неизбежно даст повод для неверного истолкования и разумных речей, и самых благих намерений. Сотни варварских вторжений не смогли сокрушить империю, но если бы каждый ее подданный хотя бы допустил мысль, что при случае императором может стать и он, ничто не спасло бы устои Поднебесной.

Решение Удэя

Лучший совет, какой только можно дать властителю Цзяну, – продолжить обучение своих сыновей. Ибо в деле приобретения знаний опаснее всего произвольные остановки, когда познающий, оторвавшись от прежней, по-своему надежной опоры, еще не обрел новую.

Вот первый принц, следуя не столько самому Конфуцию, сколько его самозваным последователям почему-то полагает, что озабоченность простолюдина государственными делами пойдет на пользу как простолюдину, так и государственным делам. Конфуций вовсе так не думал, дух его учения совершенно иной. Вполне довольно того, что благородный муж уделяет время общему ходу дел в Поднебесной. Простолюдину же достаточно своих дел, пусть он и делает их исправно – он тем самым принесет пользу себе, а заодно и Поднебесной. Так же как избыток праздношатающихся не способствует спокойствию в городе, избыток праздномыслящих не способствует процветанию государства.

Конфуций говорил, что соблюдение ритуала, почтение к родителям и забота о детях – вот основы принципа жень. Проявляя истинную мудрость, философ не ставит непосильных задач, поскольку они неизбежно будут искажены теми, кто не готов ни к их исполнению, ни к пониманию. Бессмысленно было бы оспаривать подлинные слова великого философа, что «народ можно заставить повиноваться, но нельзя заставить понять почему».

Даже сюцай, участвующий в делах государства, например, исполняющий ту или иную должность в уезде, не всегда способен руководствоваться благом целого, и империя, которая полагалась бы только на это, не смогла бы устоять. У должностных лиц есть свои правила чести и предписанные им ритуалы: следовать предписанному и значит исполнять свой долг. Необходимо, чтобы Сын Неба рассматривал благо Поднебесной как благо собственного дома, для остальных достаточно, если благо собственного дома они будут рассматривать как благо Поднебесной.

Второй принц, говоря о следовании природе, тоже упустил кое-что существенное. Всякое существо, следуя собственной природе, поддерживает естественный ход вещей и тем самым существует в меру отпущенного ему времени. Всякое, кроме человека. Человек появляется там, где все сущее уже сдвинуто со своих мест, а потому он и не имеет собственной природы. Ему приходится выбирать или природу иного, или пустоту: пустота как раз помогает отличить иное от своего собственного. Искусство же управления состоит в том, чтобы предложить такое иное, которое наибольшее количество людей смогли бы принять за свое собственное – ведь их пустота в любом случае окажется чем-то заполненной.

Ясно, что человек, способный хранить внутреннюю пустоту под натиском всевозможных наполнителей, претендующих стать смыслом жизни, абсолютно беззаботен относительно происходящего в Поднебесной. И именно к этому стремится тот, кто воистину практикует слияние с Дао. Обитая в горах, он будет следовать природе гор и ручьев; плывя на корабле – природе ветров и морских глубин, но если поток Дао занесет его во дворец – мудрый без колебаний последует природе власти.

Не исключено, что продолжив образование, оба принца с разных сторон подошли бы к пониманию одного и того же.

40. Ради дружбы

Почтенный И Сан, отмечая празднество своего дома, созвал множество гостей, среди которых были его старые друзья и добрые знакомые, соседи и сослуживцы по уездной канцелярии. И Сан пользовался всеобщим уважением в городе, поэтому пришли все приглашенные, и все принесли подарки, подобающие на празднествах такого рода.

В числе первых И Сан пригласил и своего старинного друга Мо, с котором они в юности вместе занимались поэзией и музыкой. Они и по сей день сохраняли друг к другу самые лучшие чувства. Мо очень хотелось доставить радость И Сану, но тут возникла проблема: последние годы Мо жил в крайней бедности. У него не было ничего, что могло бы считаться достойным подарка, и в то же время он не мог себе позволить явиться с пустыми руками. И вот Мо, никогда из гордости ничего не просивший, решился на немыслимое для себя дело: он украл из лавки письменных принадлежностей свиток дорогой рисовой бумаги и начертал на нем стихи, в которые вложил всю душу.

Этот-то свиток Мо и вручил И Сану. И Сан был восхищен прекрасной каллиграфией и дивной поэзией: он несколько раз прочел гостям стихотворение, а затем распорядился повесить свиток у входа в дом, под специальными наличниками, где обыкновенно вывешиваются лучшие образцы каллиграфии.

Через какое-то время проходивший мимо владелец лавки опознал свой пропавший товар и подал иск городскому судье. Судья напомнил торговцу, какое суровое наказание его ждет в случае, если заявление окажется клеветой, однако владелец лавки продолжал настаивать на своем иске.

Пришлось провести расследование. Для этого судья сам отправился к И Сану и как бы между делом поинтересовался, откуда у него столь прекрасный образец каллиграфии. И Сан с гордостью сообщил, что это подарок его доброго друга Мо.

Мо был вызван в судебную управу и на вопрос о происхождении свитка сразу же сознался в краже. Никаких других объяснений при этом Мо не дал, и судья распорядился заключить его под стражу вплоть до судебного заседания. На следующий день Мо обнаружили в камере мертвым, волосы у него были совершенно седыми. ТРЕБУЕТСЯ определить, кто виноват в случившемся.

Классическое решение

Задача сама по себе очень проста, однако весьма искусно запутана, подобно некоторым задачкам на внимание, которые так любят простолюдины. В них требуется, например, узнать, сколько по реке проплывало крокодилов, но ответ вызывает затруднения, поскольку речь идет попутно также о лодках, гребцах, о сидящих на берегу зеваках и о последовательных промежутках времени, в котором разворачивались события. Стоит, однако, сосредоточить внимание на главном, не дать отвлечь себя посторонними, не идущими к делу подробностями, и ответ становится очевидным.

Главное же заключается в том, что Мо совершил преступление, а именно кражу, прекрасно сознавая при этом, что он делает. Рассказы о старинной дружбе, о беспросветной бедности, об искусстве каллиграфии – всего лишь отвлекающие маневры, подобно гребцам и лодкам, прикрывающим крокодилов.

Все перечисленные в задаче обстоятельства могут считаться смягчающими, но они не имеют прямого отношения к установлению вины. Люди, далекие от понимания смысла правосудия, могут, конечно, руководствоваться подобными душераздирающими историями, однако те, кто призван вершить суд, привыкли к попыткам запутать дело и выжать слезу, потому они и отводят им подобающее место. Если бы судьи попадались на такие рассказы, о правосудии в Поднебесной можно было бы забыть.

Решение Подобного птице

Деяние, наказуемое земным судом, и деяние, наказуемое судом небесным, – не одно и то же. Существуют преступления и прегрешения, неподсудные земному правосудию, но при этом наказуемые свыше. Есть, наоборот, наказания, безусловно справедливые по земным меркам, которые ничего или почти ничего не весят на небесных весах.

Дело о краже свитка как раз такого рода. Вот И Сан приглашает на торжество друга, которого не видел много лет, а если и видел, то вел себя по отношению к нему далеко не так, как подобает настоящему другу. Друзья жили в одном городе, но И Сан, несомненно, более преуспевающий, даже не поинтересовался положением товарища. По меркам земных законов Мо подвел И Сана, поставив его в весьма двусмысленное положение. Но в высшем смысле именно хозяин дома подвел несчастного Мо, оказавшись причиной его неподобающей смерти. Излишне говорить, что благородный муж никогда не допустил бы такого положения вещей.

За свой противозаконный поступок Мо был наказан и поплатился жизнью. Ни судья, ни торговец, ни И Сан гражданских законов не нарушали. Но симпатии всякого искреннего человека – если искренность вообще что-то значит в этом мире, – окажутся на стороне поэта и преступника Мо, а не на стороне судей, свидетелей и пострадавших. Да и кто из поэтов смог бы восславить дружбу своими стихами так, как Мо восславил ее своим поступком?

Решение Кэ Тяня

Дело поэта Мо представляется единичным или крайне редким в воображаемом списке всех преступлений в Срединной Империи. Но сама по себе ситуация, из которой не существует справедливого выхода, встречается время от времени – тем-то и поучительна история И Сана и его несчастного друга Мо.

И Сан приглашает друга юности, не расспрашивая его о том, что могло бы задеть гордость этого человека. Он помещает подаренный свиток на самом почетном месте в своем жилище. Мо ради друга и дружбы нарушает закон и делает то, чего не сделал бы ради себя самого. Торговец осуществляет законные действия по защите своего имущества. Судья исполняет свой долг. Но соединившись вместе, все эти поступки – объяснимые, простительные, благородные – порождают катастрофу, бурю, сокрушающую все вокруг. В списке потерь – и самоуважение, и человеческая жизнь, и доверие к закону, и сама справедливость. Все случившееся похоже на разрушительное землетрясение, не оставившее камня на камне, и никто из смертных не застрахован от таких потрясений, ибо им подвержена сама стихия человеческого.

Неясно лишь, способен ли нас утешить тот факт, что встречаются (пожалуй, даже чаще) и противоположные ситуации, когда каждый преследует свою злую или корыстную волю, а результат оказывается не просто благополучным, но и единственно спасительным в данной ситуации.

41. Кто такой поэт

Нехитрые риторические упражнения, в которых предлагаются различные уподобления для поэта и поэзии, существуют еще с цинских времен. При этом список избираемых уподоблений хорошо известен: поэта сравнивают с цветущей яблоней, с медоносной пчелой, с одинокой горой, возвышающейся посреди равнины, и со светильником, разгоняющим тьму. Все эти напыщенные метафоры давно уже потеряли всякий смысл и не вызывают ничего, кроме скуки.

ТРЕБУЕТСЯ подобрать более свежие сравнения, которые оказались бы подходящими для опознания фигуры поэта и самой сути поэзии.

Сравнение Гунна: поэт – это вор

Поэт всегда совершает кражу. Там, где человек не слишком внимательный не найдет для себя ничего, достойного поживы, наделенный поэтическим даром непременно сообразит, что можно стащить. Изучая стихи поэтов прошлого, современный поэт не задумываясь похищает образ или прием – притом так искусно, что крайне редко удается схватить его за руку. Если кража не удалась, если похищенное сразу обнаружено и опознано, значит, поэт не состоялся. Неудачливым воришкам нет места среди поэтов, их тут же изобличают и наказывают презрением. Признанным поэтом становится только вор, воистину обладающий ловкостью, владеющий необходимыми уловками и умеющий заметать следы.

Вор как таковой должен действовать незаметно; этой же добродетелью, только в превосходной степени, отличается и поэт. Ведь, пожалуй, поэту нет никакой пользы от накопленного собственного жизненного опыта: все имущество выстраданных знаний, ошибок, за которые пришлось расплачиваться, – все это пригодно для мудреца, дающего советы или обдумывающего трактат, но слишком тяжеловесно для поэзии.

Легкий опыт поэзии именно подсматривается и выкрадывается – и если обворованные даже не догадываются о своей пропаже, перед нами как раз высшее искусство. Например, когда рыбак лунной ночью выбирает заброшенные сети, поэт, присутствующий при этом, похищает у него выскальзывающую из ячеек луну. И в конечном итоге продает ее дороже, чем рыбак свою рыбу. Быстрый вороватый взгляд поэта выхватывает любую мелочь, оставленную без присмотра: выражение усталости на лице путника, сосредоточенность ребенка, ломающего нужную родителям вещь, стеснительность девушки, оказавшейся случайной свидетельницей собачьей свадьбы. Незаметно обокрав и знакомых, и первых встречных, поэт лишает их не таких уж и пустяков: ведь обворованные отныне теряют свои особенности, теряют непосредственность, после чего кажутся манерными, подражающими известным поэтическим образцам.

Сочинители комедий и жанровых сцен, выводя своих персонажей, тоже совершают своего рода похищение, но несравненно более грубое. Они могут быть уподоблены, скорее, грабителям-взломщикам: но случайно выведенные в комедиях люди нередко узнают себя, а опознав свое, предъявляют те или иные претензии к сочинителям. Поэт, конечно, не похож на взломщика, он искусный карманник, делающий свое дело мгновенно, словно на лету. Да и распоряжается он украденным виртуозно, без затруднений; собственным, дорого доставшимся жизненным опытом он не смог бы так распоряжаться.

Сравнение Бао Ба: поэт – это убийца

Сравнивать с убийцей можно только выдающегося поэта, и вот в каком отношении. И в больших и в малых городах то и дело возникают поэтические поветрия, когда чуть ли не все сколько-нибудь образованные люди пишут и читают друг другу стихи. В таких случаях всегда есть повод прибавить свое стихотворение к длинному списку уже прозвучавших; оно окажется лучше или хуже, но все-таки будет восприниматься как тоже стихотворение среди прочих. Активность сочиняющих стихи дает шанс и другим сочиняющим, ведь не стыдно заниматься тем, чем занимаются многие. Есть нечто приятное в том, чтобы считать себя стихотворцем, поскольку и другие считают тебя таковым.

И так обстоят дела до тех пор, пока не появляется настоящий поэт. Появившись, он создает, быть может, несколько стихотворений, и они становятся смертным приговором для целого полчища сочинителей. Разве не об этом говорил Се Линь Юй, один из великих поэтов Поднебесной:

Глубоко под землею дракон совершает свой ход,

Высоко в небесах журавлиные крики слышны.

Я стыжусь журавля за его легкокрылый полет

И дракона стыжусь, сокровенной его глубины[1].

И вот, когда приходит поэт, сразу признанный на небесах, он ведет себя как искусный и безжалостный убийца. Его безупречная поэзия предстает как коготь тигра, разящий направо и налево, и от этого когтя, являющего собой отточенную строку великого поэта, гибнут целые выводки самозваных стихотворцев, иные из них просто погибают в зародыше, не успев родиться в качестве сочинителей каких-нибудь куплетов. И чем больше поэтов он убьет, тем долговечнее будет память о нем и тем прочнее место его в Поднебесной.

Сравнения Кэ Тяня: поэт – это слепой, который к тому же страдает расстройством слуха

Многие думают, что быть поэтом – значит уметь усматривать нечто особое, недоступное зрению других людей. Однако даже самая высокая степень наблюдательности никого еще не сделала поэтом, ведь взгляд человека наблюдательного устремлен туда же, куда и взоры всех прочих, к тому же внимательность такого рода можно и натренировать.

Глаз же истинного поэта в этом смысле, наоборот, подслеповат, поэт словно бы и не видит ясной картинки, застилающей другим поле зрения, картина будней для поэта расплывчата, на его долю остаются блики – зато их поэт и воспроизводит со всей возможной точностью. Он воистину как слепой в подлунном мире, порой даже не различает вещей в их отдельности, а усматривает только пересечения вещей, их смутные отражения друг в друге. Поэт ориентируется в своем воображаемом мире подобно слепому в мире здешнем: сам способ его ориентирования и именуется поэзией.

Но и со слухом у поэта дела тоже обстоят неважно. Он словно бы слышит слова с трудом, так, что ему не сразу дается их смысл. Поэту приходится подбирать смысл из нерасслышанности. И если обычный человек подбирает упущенное, неразборчивое для него слово по смыслу, то истинный поэт, скорее, подбирает упущенный смысл по созвучию. Но когда настоящий поэт решается поведать миру о том, что ему послышалось, его абсолютная речь создает столь же абсолютную слышимость, оглушающую новых поэтов.

Сравнение Ца Дэна: поэзия – это плесень

В таком сравнении есть моменты сходства и моменты несходства, однако первых больше, и главное – они важнее. Рассмотрим это по порядку. Плесень возникает на продуктах, хранившихся долго, точнее говоря, слишком долго. Покрывшиеся плесенью продукты, как правило, уже не пригодны в пищу и их выбрасывают. Уместно спросить: при чем же здесь поэзия? Но не будем спешить, мы не так далеки, как кажется от ухватывания ее сути. Ведь некоторые виды пищи, покрывшиеся плесенью, хоть и не пригодны больше для еды, пригодны зато для приготовления лекарства: многие даосские снадобья содержат плесень.

Если же обратить внимание на плесень как знак времени, то такое сравнение уже в полной мере подойдет для стихов. Мы знаем, что произведения великих поэтов прошлого редко оценивались по достоинству их современниками, но покрывшись плесенью или, как принято говорить, пылью веков, они приобрели качества истинной поэзии. Ведь и сегодня стихотворцу, победившему на состязании, окажут подобающую по случаю честь, но ведь никто не станет всерьез сравнивать его с великим Ли Бо. Между тем и Ли Бо доводилось побеждать на состязаниях такого рода, но пока его стихи были свежи и не покрыты плесенью, они удостаивались лишь скромных похвал и не считались великими.

Удивительную проникновенность творений прошлого и какое-то особое наше пристрастие к ним трудно вразумительно объяснить. Как будто заплесневелость и есть причина получаемого наслаждения – и действительно, что изменилось в произведении кроме того, что прошло время? Но это прошедшее время прибавило ценности едва ли не всему, что выдержало его напор. Мы ценим напевы за их старинность, трактаты, написанные столетия назад, хотя современники зачастую не видели в них ничего особенного, ценим кубки и шкатулки минской эпохи, несмотря на безыскусность их изготовления. И конечно же стихи. Ну как не сравнить их с плесенью?

Плесень, указывающая на то, что вещь появилась не сегодня и не вчера, может быть дополнена или оспорена в плане точности ржавчиной, и в особенности патиной, – известно, какую ценность придает патина, например, изделиям из бронзы. «Люблю все испорченное» – не раз говорил хорошо известный в Срединной империи путешественник и сочинитель Наль По. Но в пользу плесени говорит еще один аспект сравнения, для которого ни ржавчина, ни патина уже не подходят. Человек, живущий впроголодь и озабоченный поиском еды, не допустит образования плесени на имеющихся у него продуктах. Поскольку он всегда хочет есть, он просто не дождется ее появления. Плесень скорее можно встретить в кладовой того, кто не испытывает чувства голода, кто способен забыть о хранящихся продуктах. Плесень и нужда в каком-то смысле несовместимы.

Такова и поэзия – она приходит, когда нет острой нужды в чем-либо необходимом для поддержания жизни, когда можно отвлечься, забыть о неотложных делах. То есть условия появления поэзии и условия появления плесени, по большому счету, одни и те же.

Сравнение наставника Лю: поэзия – это гашиш. Кто же тогда поэт?

Сравнение поэзии с гашишем или опием, а поэтической очарованности – с одурманенностью зельем, конечно, не ново – оно напрашивается само собой. Общность этих состояний легко улавливается даже беглым взглядом и не стоит здесь задерживаться.

Возникает, однако, вопрос: кто же в таком случае сам поэт? Может быть, он и есть первый курильщик опия, показывающий, как ему хорошо, и подающий пример прочим? Нет, размышление показывает, что это не так. Если даже воздействие поэзии чем-то и похоже на воздействие набитой гашишем трубки, поэт все же окажется последним, кто к этой трубке прикоснется. Чтобы очаровывать других, его состояние должно принципиально отличаться от состояния поддающихся и поддавшихся чарам.

Сходный вопрос неизменно занимает и последователей Будды: испытывает ли просветление тот, кто дает просветление, причем в тот же самый момент, когда он его дает? Посторонние наблюдатели колеблются в ответе, но практикующие наставники чаньской школы единодушно отвечают: нет.

Относящееся к чаньскому монаху, относится и к поэту. Для того чтобы стать поэтом, совершенно недостаточно проникнуться поэтичностью окружающего мира и как бы раствориться в звучащей поэзии. Необходимо еще собраться для создания стихотворения, для приготовления чарующего зелья. Ибо стихотворение – это не блеск кристалла, а сам кристалл. Одно дело вырастить кристалл, совсем другое – наслаждаться блеском и переливом его граней.

Сказанное подтверждается тем, что истинные произведения искусства не создаются под воздействием гашиша и опиума. Причина в том, что для человека, пребывающего в состоянии золотого сна, каждое, даже самое маленькое действие, уже является чудесным приключением. Для такого человека спуск по ступенькам и выход в сад легко может обернуться творческим потрясением, соприкосновение босой ступни с землей для него неотличимо от соприкосновения души с чарующим созвучием – он полон желанием поделиться своей звенящей легкостью, но ему кажется, что едва ли не любые строки передадут это состояние. Будь такое возможным, вся Поднебесная воспарила бы, подобно дыму курительной трубки, и некому было бы ни сдавать, ни принимать экзамены. Но читатель лишь пожимает плечами.

Вот почему, хотя поэзия и похожа на гашиш, поэт нисколько не похож на курильщика – он из тех, кто приготовляет зелье и набивает трубки. Он радуется только отраженной радостью. Но не таковы ли и боги, и не для того ли создали они людей, чтобы отвести от себя опасность улета в небытие и безопасно наслаждаться нашим наслаждением и страхом?

Сравнение Мо Чи: поэзия – это осквернение трупов

Когда не для исправления неверно совершенного ритуала, а ночью, по зову дикой души, безумец вскрывает гроб, сможет ли поэт узнать в нем себя?

[Текст обрывается]

42. Загадка всемогущества.

Нередко случается, что скромный чиновник живет в свое удовольствие, полагая, что может позволить себе почти все, что считает для себя желанным. Он, конечно, мечтает о неожиданном возвышении и время от времени представляет себя доверенным лицом императора. Мечтая об этом, чиновник думает, что жизнь его пополнится множеством разнообразных вещей, что он сможет потакать своим вкусам и предпочтениям, баловать себя тем, в чем сегодня приходится себе отказывать. И вот чиновник действительно становится доверенным лицом Сына Неба (такое не раз бывало в Поднебесной). И что же? Вознесшийся мечтатель и домосед мгновенно меняет свои привязанности, находя каждому из прежних запросов лучшее применение.

У него появляется новый дом, обставленный совсем не так, как грезилось, иные одежды и иной выбор пищи, нередко и новые друзья. Исполнившиеся желания даже не опознаются, кажутся чужими и смешными. Прежней остается лишь семья и, странным образом, наложница.

ТРЕБУЕТСЯ ответить, почему, как правило, сохраняется связь с прежней возлюбленной, почему всегда возможная ссора с ней напрямую не связана с возвышением?

Решение Шэн Тяо

Перемена участи к лучшему вызывает радость только в том случае, если ты осознаешь, что все случившееся произошло именно с тобой. Если же, как иногда говорят, человек становится другим, то и поводы для радости появляются другие. Человеку, продвинувшемуся не по заслугам, а случайно, не хочется терять прежнюю радость, хочется радоваться ею тоже, вот почему он дорожит теми, кто искренне радуется его возвышению.

Верность жены и домочадцев не вызывает удивления, ведь они останутся при любом повороте судьбы, даже если ты уйдешь в разбойники, и только возлюбленная может по-настоящему почувствовать разницу. Следовательно, именно она позволит наилучшим образом этой разницей насладиться, и новоназначенный советник императора, продолжающий, несмотря на окружение блестящих придворных дам, навещать свою старую наложницу, делает это не из благородства и не по зову сердца, а, возможно, из самых эгоистических побуждений: он получает от нее то, чего не могут дать ему даже самые льстивые льстецы.

Решение Кэ Тяня

Когда наступает полнота осуществленности, человек вовсе не становится другим, наоборот, он становится самим собой. Резкая перемена участи отнюдь не порождает новые свойства и черты характера, скорее, она освобождает от искажений уже имеющуюся человеческую основу. Не следует забывать, что привычки и обыкновения, приобретенные в нужде, зависят не столько от человека, сколько от степени нужды и обстоятельств принуждения. Нужда похожа на облако, закрывающее солнце. Если солнце всегда затянуто облаками, судить о том, каково оно само по себе, – занятие бесполезное. Если человек пребывает в беспросветной нужде, распознать его истинные свойства не сможет никто, даже он сам.

Что же касается друзей и возлюбленных, приобретенных в заоблачной нужде, они могут исчезнуть вместе с невзгодами, а могут и остаться, но зависит это не столько от того, кто возвысился, обретя свое истинное лицо, сколько от них самих. Ведь они знали другое лицо, так или иначе любили его, и нельзя заранее сказать, может ли новый облик сохранить для них прежнего друга.

Каждому достанется своя доля испытаний: обретший власть и богатство проходит испытание на заносчивость, но и прежние его друзья должны устоять перед раболепием, перед искушением пойти путем лести.

43. Вносящий смуту

Даос Мень Чи, изучавший путь Дао у самого Ян Чжу, а трактовку ли и шиу сычуанского Шуна, прославился своими знаниями и еще более своей проницательностью. Но не в меньшей степенью он прославился своей безжалостностью, отсутствием снисхождения к заблудившимся искателям истины. Нередко приходившие к Меню, чтобы рассеять свои сомнения, уходили в еще большем смущении, ибо бывшее для них неясным, неясным так и оставалось, а то, что прежде казалось очевидным, после встречи с Мень Чи переставало казаться таковым. Случалось, что посетившие Мень Чи вовсе покидали путь добродетели.

Сянь Го, сын правителя области, тоже вознамерился пройти обучение у прославленного даоса, испросив на это разрешение отца. Отец, однако, оказался в затруднении: ведь ему в равной мере были известны и ученость Меня, и его дурная слава.

ТРЕБУЕТСЯ дать ответ, как следует поступить правителю области, чтобы не пожалеть впоследствии о своем решении.

Классическое решение

Правителю следует решительно возразить против намерения Сянь Го, приведя при этом следующие аргументы.

Мудрость мудрого и знание знающего определяются отнюдь не тем, насколько успешно они могут себя защитить в противостоянии прочим мнениям. И не тем, какое впечатление они производят на окружающих. Подобные вещи раскрывают свой смысл только в процессе их применения. Если усвоенное знание крадет у благородного мужа его благородство, ему следует дать другое имя – соблазн. А тому, кто учит такой мудрости, подобает имя соблазнителя. Неважно, какие аргументы и какие блестки предъявляет при этом соблазнитель – он лжет.

Вот и куклы в тайском театре раскрашены ярче людей, а во время представления зрители нередко бывают очарованы, думая, что правда там, за ширмой, а здесь одна только скука. Но представление заканчивается, и каждый может убедиться, что очаровавшие его образы сами по себе только куклы, повинующиеся намерениям кукловода.

Таковы же по своей природе знания Мень Чи и его хитроумные увертки. Как только мы видим их плоды, мы сразу же понимаем, что речь идет о раскрашенных деревяшках. Так что юноше Сянь Го есть смысл задуматься, стоит ли приобретать такие знания, ведь приобретающий все без разбору незаметно может приобрести и болезнь, и беду.

Решение наставника Лю

Тем, кто нуждается в пощаде, нет смысла обращаться к беспощадному Мень Чи. Знание важнейших причин далеко не всем идет на пользу, и Конфуций потратил немало времени, чтобы доказать это. Но в приводимой задаче говорится все-таки о сюцае, об одном из тех, кто призван вносить свой вклад в управление Поднебесной. Для такого человека бояться опасного знания – самый постыдный вид страха, ибо не способен быть ведущим тот, кого способен сбить с пути нелегкий груз мудрости.

Дело в том, что путь к знанию не похож на ровную дорогу. Поднимешься на гору – откроется горизонт, но чтобы дойти до следующей вершины, придется временно потерять горизонт из виду.

Человек, стремящийся к счастью, и уж тем более хоть как-то преуспевший в своем стремлении, интуитивно избегает непосильной мудрости, схватывая лишь то, что укрепляет его в сознании собственной правоты. Нельзя отказать ему в этом праве. Но всегда найдется тот, кто предпочтет истину внутреннему спокойствию, и в этом праве тем более нельзя отказать человеку.

44. Главное затруднение Гуна

Однажды Гун поведал ученикам о своем затруднении:

– Наставники учили меня, что мудрецы – это своего рода святые, точно так же избранные свыше. Я соглашался с ними, но про себя считал, что мудр тот, кто имеет лучше устроенный ум. Только благодаря изощренному уму, превосходящему обычный человеческий рассудок, можно дойти до основания вещей и вообще мыслить о дао, о принципе жень, о великой пустоте… Этих взглядов и я придерживался некоторое время.

Вот что меня, однако, смущало: почему человек, считающийся умным, не во всем умен, а, например, только в вопросах Дао и в толковании законов? В других же вещах он ничем не отличается от любого простолюдина, и даже уступает многим, а в каких-то вопросах – и вовсе сущий младенец. Но и тот, кого называют невеждой, не во всем глуп: в чем-то своем он умен, а в каком-то единственном деле ему, возможно, нет равных. Однако в настоящее затруднение ввел меня человек, которого многие считали бездельником и невеждой.

В соотношении принципов ли и шион действительно ничего не понимал, но был искуснейшим ловцом птиц, знал великое множество их видов и каждую из птиц способен был приманить их собственной песней. Воробьи и ласточки сами садились на его протянутую руку, в чем я лично убедился, поскольку вместе с этим человеком мне пришлось проделать длинную дорогу до Фучжоу.

В походе, чтобы облегчить путь, я учил его тому, что знал сам, он же в ответ пытался преподать мне свое искусство. В итоге, когда мы подходили к Фучжоу, он держал птицу на вытянутой руке и говорил ей о колеснице перерождений. Я же по-прежнему не мог отличить малиновку от зарянки. В этом затруднении я пребываю и по сей день.

ТРЕБУЕТСЯ по мере сил разрешить затруднение Гуна и ответить, в чем же заключается мудрость – в устройстве ума или в самом предмете, на который он направлен?

Решение Бао Ба

Затруднение, о котором поведал своим ученикам Гун, вызвано, конечно, не какими-то логическими хитросплетениями, а крайней неприглядностью истины. Дело в том, что не какая-то особая проницательность, а именно предмет, на который направлена мысль, определяет репутацию мыслящего. Если предмет ума сам по себе умный и важный, например, вопрос об основании хода вещей, то и знающий это – умен. Точнее говоря, мудр. Если же предмет, на котором сосредоточен ум, ценится невысоко, как, например, заботы крестьянина, охотника или танцовщицы, – владеющего подобным знанием никто не назовет мудрым.

То есть получается, что умные в своем деле считаются разбирающимися в каких-то вопросах, а умные в том, что причислено к мудрости – мудрецами. Разумеется, каждый считает предмет своих размышлений важным, но не у всех есть возможность убедить в этом остальных, а только у чиновников и так называемых ученых. Ибо первым принадлежит власть, а вторым – письменность. Если вдруг изменятся предпочтения предмета – например, власть перейдет к торговцам, а письменность к гадателям, они в одночасье окажутся мудры. И сколько бы тогда ни возмущались современные знатоки ли и ши, называть их будут уже не мудрецами, а чудаками – и это еще в лучшем случае.

Решение Кэ Тяня

Размышляя о мудрости, о том, что именно ее определяет, невозможно избежать споров, почему одних мы считаем мудрыми, а других лишь знающими. Труд любого ученого – посвящен ли он составлению снадобий, южным диалектам или искусству придворных церемоний – является одновременно попыткой ответить на вопрос «что такое мудрость?», и всякий ученый, пытаясь разрешить ту или иную проблему, одновременно пытается сказать своей книгой: смотрите, мудрость – это как раз то, чем я занимаюсь.

И все же вот что интересно: чем большим специалистом в своем деле является человек, тем большее уважение испытывает он к тем, кто посвятил себя исследованию всеобщего хода вещей. Мне представляется, что не устройством ума вызывается почтение, не предметом как таковым, а скорее странной природой стремления к отвлеченным вещам. Знание, именуемое мудростью, само по себе не дает ни денег, ни могущества; и все-таки всегда находится тот, кто стремится к такому знанию. Здесь усматривается важное отличие от знания земледельца, полководца или даже учителя – в том, что мудрость притягивает вопреки всему. Странное вознаграждение в виде таинственного почтения предпочитается ясному и недвусмысленному списку благ, которые мог бы обрести обладатель профессиональных умений.

Тогда получается, что правы наставники, говорившие Гуну, что мудрость есть род святости? Возможно, но они умолчали о самом главном: столь возвышенное стремление к неуловимым, отвлеченным вещам можно получить простым методом вычитания. Вот человек воистину мудрый и признанный таковым задает себе вопрос: а способен ли я вообще к чему-либо другому, кроме поиска причин сущего? Задав этот вопрос, философ обнаруживает, что ничего другого ему никогда не удавалось: ни совершить выгодную сделку, ни очаровать женщину на лету, ни отдать приказание властным голосом – ничто из этого не было ему доступно.

Продолжая размышление, философ спросит себя: а если бы золото само текло мне в руки, женщины смущенно отводили бы взор и окружающие наперебой стремились бы исполнить мои повеления, стал бы я тогда столь же кропотливо продолжать поиски истины? Будучи человеком честным, философ не станет врать себе и ответит: не знаю.

Значит, чтобы мудрость в Поднебесной не пресеклась, мало вложить некое стремление в души избранных, нужно еще вложить в те же души неспособность ко многому другому. Но и это еще не все. Лишив души избранных способностей добиваться земного успеха, следует оставить еще желание такого успеха и вообще силу всех желаний – лишь тогда душа безоглядно устремится в единственную открытую дверь, к поиску сути вещей.

Возможно еще, что прочих смертных следует лишить способности усматривать истину сущего: ведь если все устремятся к философии, кто станет выращивать рис и ловить рыбу? Но и в этом случае, лишив способности, необходимо оставить хотя бы смутное желание. Ведь только нереализованное желание мудрости со стороны тех, кто не способен к ней, заставляет их, даже при самых крайних обстоятельствах, уделять немного почтения и риса тем, кто к мудрости способен. Следовательно, по-настоящему мудрым оказывается лишь Устроитель того устройства, которое допускает бытие мудрости. Ведь даже ограниченность и глупость необходимы на своем месте, чтобы свет истины воссиял и не померк. Необходимо еще и многое другое, неведомое нам и неузнаваемое как условие истины, и неизвестно откуда взявшийся избыток. И, наконец, то, о чем говорил несравненный Лао-цзы: сорок четыре ступицы сходятся к центру колеса, но пользоваться колесом можно только благодаря пустоте посередине.

НЕФРИТОВЫЙ ЛАРЕЦ

Этот ларец пуст.

Примечания

1

Перевод Л. Е. Бежина.